7 грехов

Замок осаждали англичане. Гудзона – точнее, в далеком будущем его будут так звать – чуть ли не силой заставили остаться внутри, он рвался в битву, но ещё не привык к тому, что теперь видит лишь одним глазом, и мог пострадать ещё более серьёзно. Поэтому старик сосредоточено ходил взад-вперёд по полупустой зале, заложив руки за спину, и ждал, когда же окончится битва, или хотя бы гонец принесёт добрые – или недобрые? – вести снаружи. Демона – а пока что просто юная безымянная горгулья – тоже вынуждена была остаться внутри, у неё была сломана в одной из предыдущих битв рука, а так как основным оружием девушки была булава, в битве она также, как и Гудзон, была практически бесполезна. Она сидела на широком подоконнике, расширенными глазами глядя вниз, на кипучее человеческое море, в котором блестело оружие и панцири, в котором слышались крики, стоны и железный лязг, и иногда – птичьи пронзительные вопли горгулий. - Пожалуйста, господи, - Демона молитвенно сложила руки и подняла взгляд к потолку. – Пусть с ним ничего не случится, прошу тебя… Пожалуйста, господи… - девушка прижала ладони к пылающему лицу и снова посмотрела вниз. За людей она не слишком волновалась, людей много, с трёх сотен от них не убудет, а вот горгульи… И главное – её возлюбленный… Гудзон знал: ей было, от чего волноваться. У Голиафа совершенно отсутствовало чувство самосохранения, и было слишком много гордости, чтобы воспользоваться человеческим оружием. Он кидался в самую гущу схватки, бледный от ярости, с белым леденящим душу огнём в глазах, раскидывал англичан, как котят, ведомый боевой яростью, совершенно не чувствуя вонзающихся в его тело ножей, мечей, оголовок стрел… И хорошо, если они не будут смазаны ядом!.. Сегодня старик как будто в воду глядел, и отнюдь не был этому рад. - Быстрее! – услышал он человеческий голос от двери. Какой-то мальчишка лет двадцати с лишком, с разбитыми губами в окровавленном панцире, поддерживал под руку… Ну, конечно же. Голиафа. – Лекаря сюда, скорее! Он ранен! - Тихо, парень, - прохрипел Гудзон, подставляя другу и брату плечо. – Тихо, лекарь занят, я видел его в восточной зале, поищи там. Демона вскрикивает раненной птицей, подлетает к возлюбленному, осыпает его лицо быстрыми мокрыми поцелуями. Её губы горячи и солоны от слёз, а Голиаф неловко обнимает её за талию, привлекает к себе крыльями, и тут же глухо рычит, когда девушка задевает нечаянно его рану. - Не тревожься, Ангел, - хрипит он, - я… Я сейчас пойду обратно, всё в порядке, это Берндт развёл панику! - А ну-ка, сиди! – рявкнул на него Гудзон, рывком усаживая друга на пол. – Ты еле на ногах держишься! - Там наших бьют, как мух! – повышает голос и Голиаф, снова оказываясь на ногах. – Любимая, отпусти меня! - Нет! – всхлипом отвечает Демона. – Ты можешь погибнуть! - Плевать! - Голиаф, - рычит Гудзон, кладя лапу на рукоять своего меча. – Не заставляй меня… - опасно понижает он голос. Губы Голиафа белеют от ярости, но тот садится на пол, тихо охает, зажимая рукою рану. Гудзон удовлетворенно улыбается, и, оставляя Демону осыпать любимого беспорядочными поцелуями, спешит к окну: оторвать кусок занавеси и перекрыть другу кровавый зев, из которого горячим солёным потоком утекает жизнь. - Ты слишком вспыльчив, Голиаф, - негромко говорит он, аккуратно накладывая повязку. – Свои чувства нужно уметь сдерживать. - Нашёл время для нравоучений! – вскрикивает Демона, но Гудзон отрезвляет девчонку выразительным взглядом. - Зачем? – хрипло выдыхает Голиаф, морщится болезненно, скребёт когтями по полу. Жжёт его рана, невыносимо жжёт. – Чувства – единственное, чему можно… Ох! Верить. - Так-то так, - хмыкает Гудзон, - да только ты из-за своего гнева пострадать можешь. - Враги пострадают больше! – скалит Голиаф зубы в юношеской запальчивости. – А это – главное! - А как же она, Голиаф? – усмехается Гудзон, указывая взглядом на прильнувшую к плечу любимого Демону. – Не важна разве? Что будет с ней, если ты… - Молчи! – вскрикивает девчонка. – Молчи, старый стервятник! - Ангел! – прижимает к её жарким губам ладонь Голиаф, а она пылко целует его руку, прижимает к своей груди. – Он прав… - глухо говорит горгулья. – Сдерживать себя нужно, да только не получается, - улыбается криво, да притягивает к себе любимую для поцелуя.

* * *

И до сих пор Голиаф этому не обучился. До сих пор пьянеет от схватки, до сих пор ран своих не чувствует, пока она не закончится. Да только раны эти – уже от пуль горячих, человеческих.