Рыбы в воде

Арсению двадцать девять, а у Антона день рождения. Ему наконец двадцать один, и он на всех парах мчит на продуктовой тележке до винного отдела и очень радуется, потому что теперь он уже совсем большой, может избираться в Думу и хочет отметить это дело с размахом. Арсений гонит следом на другой тележке, хоть в тридцатник такого делать вроде не положено, потому что если Антон наберет алкоголя (а он наберет) и успеет оплатить все сам, то что-то типа разорится и в конечном итоге пойдет из Питера до своего города пешком. Антон бедный, потому что все еще студент, а в Петербурге он, потому что перевелся на заочку и теперь живет на два города, пытаясь подрабатывать в Театре Импровизаций и влиться в местную юмористическую тусовку. Арсений пытается тоже, потому что его работа всегда была связана с каким-никаким юмором, ну и еще потому, что теперь они с Антоном дружат по-нормальному и делают многое вместе. Начинается все с той ночи: они смотрят ужастик (концовку которого Арс так до сих пор и не знает), а с утра Антон предлагает сходить в Театр Импровизаций вместе с ним, и Арс легко соглашается. Так он знакомится с Димой и Серегой, и так они с Антоном находят новую, очень важную точку соприкосновения, загораются идеей стать великими комиками. Вместе. Теперь они вместе каждый раз, когда Шастун вырывается в Питер или Арсений в родные края; Антон вытаскивает Арса из слишком близкого к отчаянию состояния, и Арс не хочет больше отпускать его примерно, знаете, никогда. Они неразлучны, словно и не было этих десяти лет порознь, как будто они всегда росли и взрослели вместе. Единственное отличие от детства в том, что теперь ведомый — Арсений: Антон постоянно ставит перед собой какие-то немыслимые цели, строит заоблачные планы, и Арс каждый раз подхватывает его и следует за ним, помогая и контролируя, чтобы Шастун ненароком не разбил в погоне за мечтой свой упрямый лоб. Арсений более терпеливый и более заботливый друг, чем Антон; он тот, кто смотрит на Шастуна слишком часто и улыбается ему слишком мягко, и тот, на кого делает акцент, называя их педиками, Матвиенко. Сережа часто стебется над ними, но делает это любя, потому что по-другому не может. Арсений нравится ему сразу, а еще больше нравится их тандем с Антоном и работа в паре, потому что «ну вы мочите, канешн, мужики!» Потому что у них энергетика бешеная и это чертово полное взаимопонимание. Ну да. Если знаешь человека двадцать один год, и тебя не тошнит от него — это определенно какое-то взаимопонимание, а еще скорее любовь. Дружеская, разумеется... Хотя иногда Арсению хочется поцеловать Антона. То есть, не то что прямо хочется, конечно. Он просто начинает вспоминать тот случай четыре года назад, о котором они так никогда и не поговорили, думает и думает, и... да, ему хочется, черт возьми. Это пугает, это смущает и доставляет неудобства. Арс чувствует себя не в своей тарелке, долго взвешивает все «за» и «против» и в итоге решает поступить как любой взрослый и уверенный в себе мужчина — притвориться шлангом и терпеливо ждать, пока все не разрулится само собой. Ничего не разруливается, только усугубляется, но со своей задачей Арс справляется великолепно: сидит и ждет, не предпринимает совершенно ничего. Он точно кремень, но вода, как известно, камень точит. Его и весь его блестящий план губит алкоголь. У Антона день рождения; он отмечает в компании Арсения, Димы с Серегой и еще парочки ребят. Среди них нет беременных, по крайней мере так кажется на первый взгляд, так что все выпивают. Арс выпивает не слишком много и развязным не становится, но становится, знаете, смелым. В конце вечера все разбредаются по домам, еще раз пожелав Антону успехов от души и от себя лично. Арсу разбредаться некуда, потому что кутеж проходил на его квартире, и Антон тоже никуда не уходит, потому что уже год как останавливается у Арса. — Вот блин, — говорит вдруг Арсений, разрывая уютную тишину — особую, немного грустную тишину, какая всегда наступает, стоит празднику закончиться и гостям разойтись. — Ты че? — Антон участливо поворачивает голову. Арс как-то идиотски улыбается, проводя рукой по волосам. — Да просто странно так иногда. Это получается, что мы двадцать один год знакомы, тебе было-то... — Господи, только не начинай, — Шастун смеется, прикрывая глаза ладонью, и качает головой. Для него слишком странно это: когда-то он был всего лишь бессмысленным плачущим свертком, и Арс, вы только представьте, помнит его таким. — Это неловко как-то, знаешь? Арсений фыркает, вспоминая момент, который был вот уж действительно неловким. То, как Антон глядел на него своим долгим взглядом, говорил что-то не романтичное, а потом просто поцеловал, и его губы были такими мягкими и горячими, и привкус дешевого табака на них, потому что у Антона никогда не было и нет денег на нормальные сигареты, и он курит всякий шлак. Арс не может понять, почему оттолкнул Шастуна тогда. Еще сильнее его мучает вопрос, почему Шастун вообще повел себя так в тот раз. — Тоша, — зовет Арсений, любопытный и смелый от алкоголя. — Ага. — А че ты меня тогда поцеловал? Антон давится вином, которое вальяжно цедит из бокала уже с полчаса, и Арс заботливо хлопает его по спине, не помогая. — Не одно, так другое, блин, Арс, невозможный, — причитает Антон, прокашлявшись. Он хочет свести все к шутке, но Арсений смотрит слишком прямо, слишком вопросительно, и Шастун только хмурится раздраженно и отводит взгляд. — Я уже извинялся за это. В тот же день. — Я и не хочу извинений. — А че хочешь? — огрызается он. Вздыхает. — Чувак, я был просто подростком со спермотоксикозом, на этом все. Не знаю, что тогда случилось, я не гей и... не люблю тебя, ок? Арсений сжимает губы в тонкую полоску и отводит глаза; это не совсем то, что он хотел бы услышать. Он не рассчитывает на душещипательные признания и вечер при свечах, но такой ответ его также не устраивает. Возможно, он сам запутался. Антон хмурится, достает сигареты и уже хочет уйти на перекур в парадную, но Арсений пытается уцепиться хоть за что-то: — Свадьба, — вспоминает он. — Почему ты не приехал? Арс не знает, чего ему хочется больше: поцеловать Антона, чтоб Антон поцеловал его сам, или докопаться до истины. Почему-то он не думает о том, что ворошить прошлое — дерьмовая идея так и так. На лице Шастуна растерянность, но он быстро переходит в оборону: — А че мне было приезжать? — Я тебя приглашал, Шаст! — вскидывает брови Арсений. — Мы тогда были друзьями. Он не понимает, что смешного сказал, но Шастун вдруг улыбается, и делает это как-то мерзко. — Ах, ну да, — говорит он, кивая медленно, словно вспоминая что-то постепенно. — Семь лет нихуя, а потом пара гулянок и приглашение по телефону через маму — вот это дружба, и правда, как я мог забыть? Антон взмахивает руками, пожимает плечами и рисуется. Арсу вдруг хочется сжать его худощавое запястье, чтоб стало больно. — Все было нихрена не так, — говорит он, выдыхая терпеливо. Антон не дает продолжить: — Говно это, а не дружба! — выплевывает он. — Антон... Но Антон не хочет слушать. Тумблер щелкает в его голове — тот самый, что должен был щелкнуть еще в тот раз, когда Арсений заявился домой семь лет спустя. В тот раз, когда Арсений уехал снова и так и не позвонил ему никогда, а потом полез обниматься в аэропорту, как ни в чем не бывало. Так, словно он никогда не предавал Антона. — Говно, Арс! — повторяет он. — Мы дружили в детстве, пока ты не свалил и не забил на меня, и дружим сейчас, пока ты в очередной раз все не похеришь, а тогда... — Да закрой ты рот! Все идет не так, Арс вскакивает на ноги и сжимает кулаки до побелевших костяшек. Бокал вина падает с кофейного столика и разбивается, лениво окрашивая ковер красным цветом тревоги. — А что не так? — Антон поднимает брови, встает и подходит к Арсению близко, слишком близко, провоцирует специально. Они оба пьяные, и все может закончиться плохо. Груз старых обид не помогает. — Хочешь сказать, — продолжает Шастун, шипя, — если тебе предложат работу где-нибудь в Москве или в Европе, ты не уедешь? Не кинешь меня и наши планы снова, будешь сидеть тут и дружить со мной до посинения, да? Арсений — миролюбивый человек, но у Антона такие интонации, такие слова, что хочется выбить ему зубы, если честно. Арс пытается считать до десяти и обратно, или что там нужно делать, когда шалят нервы. — Я бы остался, и ты это знаешь, сука, — шипит он. — Хватит строить обиженного, не смей валить все на меня! Не я один тут мудак, особенно сейчас! Антон едва не смеется ему в лицо. Арс никогда не видел его таким. — Да единственная причина, по которой ты бы остался, блять, — это Питер, ты ж любишь это болото как дитё родное! Да ты бы уехал куда угодно, чтоб только снова сюда съебаться, как крыса, Арс... Арсений хватает его за горло. Антон давится воздухом от неожиданности, но Арс только сжимает пальцы сильнее, до красных следов сжимает, целуя Шастуна глубоко, грубо и резко. Он никогда не целовал никого так, но сегодня все идет неправильно. День рождения Антона заканчивается чертовски неправильно. Это их второй поцелуй, но Арс не успевает прочувствовать ни привкус алкоголя, ни теплоту губ — Антон отталкивает его сразу и отшатывается сам. Арсений ловит ладонью воздух и вдруг чувствует себя отвратительно. Что он делает? Ему тошно от себя. В который раз. — Ты просто дебил, — Шастун качает головой. Он отходит подальше, как от какого-то прокаженного, и подбирает с кресла свой бомбер, сразу начинает одеваться, а Арсений стоит и не знает, что ему сделать. Просто... не знает. Он облажался в который раз, он всегда делает это с Антоном. Он действительно дебил. — Тох, извини... подожди, стой, — пытается суетиться он. Ситуация — говно, и если они снова разбегутся на несколько лет по его вине, то Арс, наверное, умрет уже просто. Антон бросает на него скептичный взгляд; сломанная дрожью рука никак не лезет в рукав и бесит. — Я знаю, что вел себя как придурок и даже сейчас наговорил всего, я это знаю, и мне стыдно, — начинает Арс проникновенно. Шастун слушает вполуха или не слушает совсем. — Я кидал тебя, и мне правда жаль, но я... я не забывал о тебе! Я не интересовался твоей жизнью, я реально не знаю почему, и я виноват, но я никогда не забывал, понимаешь? Слова звучат жалко. Антон даже не смотрит на Арса. Невидимая лампочка загорается нимбом над его головой. Арсений летит в спальню, не потрудившись объяснить, ударяется плечом о дверной косяк; Антон мнется, скрипит зубами, но идет следом — проверить, не прыгнул ли Арс в окно. Он надеется, что прыгнул. Они сталкиваются в дверях. Арсений пихает ему в руки что-то большое и мягкое, и Антон не сразу понимает, когда опускает взгляд и видит старого игрушечного динозавра. Своего динозавра. Воспоминания не захлестывают, но мерно ударяют по черепушке тяжелыми раскаленными каплями. Он помнит этого динозавра, помнит, как отдал его Арсению, потому что это — большее, что может сделать маленький ребенок, когда самый первый и лучший друг бросает его на долгие годы, не потрудившись предупредить. Он всегда помнил. И Арсений, как оказалось, тоже. — Арс... — говорит Шастун, вздыхая, и смотрит на игрушку долгим, непонятным Арсению взглядом. Кап. Кап. Кап. — ...Мне не восемь лет уже. Они держат этого несчастного динозавра — сколько всего он повидал на своем веку, а? — вместе, но теперь Антон убирает ладони и отступает назад. — Если ты хотел, чтобы меня проняло, то извини. Это мило, конечно, что ты хранил его, но... нет, — он улыбается почти сочувственно, прежде чем выйти из комнаты. Арсений молча слушает, как хлопает входная дверь, а затем возвращается в гостиную. Нужно убрать осколки.