Шахтёр

Это было давно. Мне было лет девять-десять. Брете был уже год. Я ходил в школу, а после занятий бежал домой, дабы помочь маме по дому. И вот однажды, когда я пришёл, то увидел на нашей кухне какого-то мужчину. Он был пьян и что-то требовал у моей матери. Та плакала, держа на руках крошку Брету. Мне это совсем не понравилось и я зашёл на кухню. Первое, что я услышал, было: — Если ты не согласишься — я убью твоих детей. Мама закричала, а потом увидела меня. Мужчина тоже обернулся и хмыкнул. — Ну, здравствуй, сынок. Чёрт меня дёрнул отвечать этому ублюдку, но у детей чувство страха и самосохранения развито плохо. — Вы не мой папа. У меня нет папы. — Тогда откуда ты взялся, заморыш? Аист принёс? — и он заржал, широко раскрыв пасть с жёлтыми гнилыми зубами. — Нет. Не аист. Меня родила моя мама. А вы плохой. Уходите. — Что ты сказал, сучёныш?! — мужчина подлетел ко мне, но я прошмыгнул у него между ног и подбежал к маме. Та крепко прижала меня к себе одной рукой, другой держа завёрнутую в пелёнки Брету. — Уходи, Якоб. Уходи или я закричу! Мужчина покачнулся, мазнул по мне пустым взглядом и ушёл. Видимо, не захотел привлекать внимание соседей. Нам тогда повезло, что алкоголь не отключил ему мозг окончательно. Действительно повезло. Где-то через месяц, когда я разглядывал фотографии, которые мама достала из шкафа, чтобы мне не было скучно, пока она готовила Брете каши и соки (этим всегда занималась только она и мне помогать не позволяла), я наткнулся на фотографию того подонка. Я подбежал с фотокарточкой к маме и начал расспрашивать её, кто это и почему его изображение находится среди наших родственников. — Ты его не помнишь? — Месяц всего прошёл, мам. Я не мог забыть. Кто это был? — Это мой старший брат, солнышко. — Почему он обратился ко мне «сынок»?! Мама заплакала, поцеловала меня в макушку, велела убрать фотографии обратно в шкаф и сходить в магазин. Тогда я быстро об этом забыл, а сегодня опять вспомнил, когда перебирал барахло в шкафу дома и наткнулся на ту фотографию. Меня парализовало от ужаса, когда я понял, что с неё на меня смотрят мои глаза. Это был я, только лет на десять старше. Господи. Осознание пришло быстро и от него у меня подкосились ноги. Я сел на пол, всё ещё держа фотографию перед собой. Это лицо… Старший брат… — Рих, ты в порядке? — Тилль подошёл ко мне и посмотрел на фотографию в руках, — Это ты? — Н-нет, — слёзы покатились по щекам. Этот… Этот выблядок… — Отец? — парень всё ещё не понимал моего состояния и потому говорил осторожно. — Видимо, но… — В чём дело? — Тилль, — я отшвырнул фотографию, развернулся и прижался к сидящему возле меня парню. Меня сотрясало от рыданий. Я не мог остановиться и объяснить испуганному другу, что произошло. Слёзы стекали со щёк и подбородка на футболку Тилля, оставляя после себя тёмные мокрые пятна. Как же мама жила с этим? Почему не сделала аборт? Если мне сейчас так больно, каково тогда было ей? Как она могла любить меня, если я рос точной копией этого подонка? Мама, мамочка… — Рих, успокойся, что произошло?! Ты же только что спокойно разглядывал фотографии! Кто это? Я оторвался от парня и закрыл лицо руками, пытаясь успокоиться. Наконец, мне это удалось, и я, всхлипывая, рассказал ему всё. Он слушал внимательно и сосредоточенно, но к концу моего повествования его лицо стало угрюмым и почти злым. — Тилль? — Мама тебе никогда ничего о нём не рассказывала? Ты не знаешь, где он сейчас? — Я только знаю, что его зовут Якоб Берг. Он старше моей матери на двенадцать лет. Где живёт и чем занимается — неизвестно. Парень поджал губы и задумался. Минут через пять раздумий он поднял на меня взгляд и морщинки на его лбу и вокруг рта разгладились. — Не думай об этом, Риш. Он ублюдок, но твоя матушка любит тебя и гордится тобой. Это ещё не самый плохой исход — ты хороший человек. И не смей сравнивать себя с этим выродком! Я покорно кивнул и прильнул к тёплому телу друга. Я действительно был ему благодарен. После той ночи, которую он провёл у меня, мы стали часто видеться. Тилль всё чаще оставался у меня с ночёвкой, что совсем меня не напрягало. Его отпуск длиной в неделю был на исходе, и потому я предложил ему перебраться ко мне хотя бы на эти два дня. Мы ходили в кафе, по магазинам, гуляли в парке. Конечно, всё это мы делали после того, как я выполнял всю данную мне работу. Герр Лоренц был доволен мной и хвалил с завидной регулярностью. К ГросБоссу я ездил ещё два раза, и все эти разы он старался незаметно расспросить меня о Пауле. Я начал подозревать, что герр Шнайдер неровно дышит к нашему системному администратору, но никак не решался спросить об этом у самого Ландерса. Кстати, о нём. Пауль начал ревновать меня к Тиллю, аргументируя это тем, что за всю неделю мы ни разу не посидели в кафешке, о совместных походах в кино или ко мне домой с кучей жрачки он скромно умолчал. О моём несколько не дружеском отношении к Тиллю он так и не догадался, и я думал, хватит ли мне уверенности поведать другу о своих пристрастиях. Пока я только клятвенно пообещал этому засранцу, что уделю ему своё время после того, как у Тилля закончится отпуск. Пауль, конечно, надулся на меня, как мышь на крупу, но учёл обещание, с явным намерением о нём напомнить, как только представится случай. Сегодня же, дабы отвлечься от совершенно неприятных дум, я решил заняться уборкой вместе с Тиллем, о чём ему и сообщил. Он согласился сразу же, так как наш разговор повлиял на него весьма удручающе. Стараясь заглушить мысли о маме и её старшем ублюдке-брате, я начал думать о Тилле. Всё-таки мысли о нём были гораздо приятнее. Несмотря на то, что он вот уже третий день был в непосредственной близости от меня — ни одного поползновения с его стороны так и не последовало. Хотя мне хотелось. Признания с моей стороны, как и с его, также не было, и выходило, что сейчас мы были в статусе просто друзей. Я видел, что Тиллю хочется сделать шаг, но он боится всё испортить. Надо с этим что-то делать. Через час наших общих стараний, квартира блестела и благоухала. Не знаю, как насчёт Тилля, но мне уборка так и не помогла отвлечься. Поэтому я сидел в зале и тупо пялился в чёрный экран выключенного телевизора. Наконец, пребывая не в самом хорошем состоянии, я пошёл на кухню. Тилль стоял возле окна и смотрел во двор. Он часто так делает. По крайней мере, всякий раз, как приходит ко мне. Видеть Тилля для меня уже становится необходимостью. Это даёт мне надежду на хороший конец. — Пошли в парк? — я встал рядом с ним и посмотрел на улицу. Было пасмурно и неуютно. Парень бросил короткий взгляд на меня и опять уставился в окно. — Погода не радует. Ты уверен, что хочешь в парк? — Нет. Мне просто хочется развеяться. — Тогда собирайся. Вскоре мы прогуливались между влажных от недавнего дождя скамеек и говорили на отвлечённые темы. Тилль пытался шутить, но, насколько я успел понять, с чувством юмора у него беда. Точнее, оно у него весьма своеобразное. Внезапно захотелось съесть что-нибудь сладкое. — Шоколадку хочу, — Тилль посмотрел на меня удивлённо, но спрашивать ни о чём не стал. — Вон там магазин был. Пошли. В магазине оказалось немноголюдно. Мы пошли к прилавку со сладостями. Остановившись возле полок с шоколадом я начал кропотливо выбирать свою единственную. Белый шоколад был только пористый, а горького или тёмного попросту не хотелось. Вскоре я взял две большие плитки молочного шоколада с орехом и пошёл к кассе. Тилль всё это время стоял рядом и наблюдал за моими действиями. Для себя же я понял одну вещь — внимание Линдеманна для меня было приятным. Оно не заставляло нервничать и раздражено водить плечами, как я это обычно делал, если на меня смотрел кто-либо другой. Разумеется, так могли делать только самые близкие люди, и меня удивляло лишь то, что «близким человеком» Тилль стал буквально за неделю нашего с ним общения. Уже подходя, к кассе он меня одёрнул. — Я заплачу за них, иди пока на улицу. Я немного растерялся, но шоколад ему отдал и, как он и сказал, пошёл на улицу. Погода стала понемногу улучшаться. Из-за туч проскальзывали тоненькие лучи солнца. Воздух свеж и лёгок, как и обычно после дождя. Вскоре Тилль вышел из магазина с пакетом. — Ну что — домой? — он приобнял меня за талию и, дождавшись смущённого кивка, потянул меня за собой. Его рука была тёплой, и я чувствовал это даже через футболку и куртку. Оказавшись дома, я пошёл в душ. Хотелось понежиться под тёплыми струями воды. Вода всегда помогала избавиться от мыслей и неприятных ощущений. И из ванной я вышел уже другим человеком — свежим и обновлённым. С кухни доносился приятный запах кофе, поэтому я отправился прямиком туда. Тилль опять стоял у окна. На столе дымилась кружка с кофе, а рядом, одна на другой, лежали плитки шоколада. — Это тебе. Хочешь ещё что-нибудь? — парень повернулся ко мне и внимательно оглядел с ног до головы. Я улыбнулся и подошёл к Тиллю. — Нет. Мне достаточно и того, что ты рядом, — да, да — Рихард «Ванильные Сопли» Круспе. И когда правда стала казаться затрёпанным и приторно-сладким бредом? Линдеманн смотрел мне в глаза. Появилась какая-то трепетная хрупкая атмосфера. Всё вокруг стало таким ломким и тонким, как первый лёд на реке. Даже широкие плечи и грудь, крепкая шея и грубые черты лица Тилля сейчас выглядели призрачно. Как будто от одного касания исчезнет и он, и вся комната вместе с ним. Я не хотел, чтобы Тилль исчезал, и потому как-то рвано вдохнул и стремительно сократил расстояние между нами. Ещё пара миллиметров и наши губы встретились. Кажется, Линдеманн только этого и ждал: он порывисто сжал меня в своих объятиях и пылко ответил на поцелуй. Наши языки на мгновение сплелись и в следующую секунду уже исследовали глубину рта. Каждый миллиметр влажный, контрастно горячий и упругий, зубы цепляются за губы, прикусывая и оттягивая мягкую плоть. Дыхание прерывистое, жаркое и жадное, будто каждый глоток воздуха последний. Я, не зная, куда деть руки, положил ладони на плечи Тилля, легко сжимая крепкие мышцы через мягкую ткань футболки. Он оторвался на секунду, хрипло выдохнул и опять прильнул к моим губам. Движения парня были резкими, прикосновения плотными и сильными, подбородок, щетинистый и жёсткий, как наждачка, чувствовался то на губах, то на шее — везде, куда Тилль вообще мог достать, находясь так близко ко мне. Голова слегка кружилась и казалась невероятно лёгкой, как вата. В ногах чувствовалась дрожь, отдающая некоторым томным ожиданиям в бёдрах. Я тихо застонал, и наши губы разошлись, как оголённые провода. Я даже чувствовал лёгкое покалывание на кончике языка. Тилль дышал шумно и часто сглатывал, как после долгого бега. Волосы растрепались, глаза влажно блестели, губы слегка припухли и покраснели. Его руки по-прежнему покоились на моей талии. Определённо такая обстановка влияла на меня благотворно. Сердце выровняло ритм, и настроение заметно улучшилось. Я тепло улыбнулся и провёл ладонями по плечам парня. — И что мы теперь будем делать? К моему удивлению, голос Тилля звучал как-то неуверенно. — Думаю, теперь мы будем друг друга любить. И я уже вряд ли забуду тот радостный блеск глаз и счастливую улыбку, украсившие его лицо.