Через 20 лет.

       pov Алекша Бывалочи, как за всеми хлопотами так забываешься во времени, аж нету сил вспоминать сколько самому годов от роду! И что ни забота, то уходишь ты из привычного к глубине раздумий и душевных тревог. Так и я, все дела наши с Гияром и Авдотьей так увлекли разум мой, что я совсем запамятовал о работе своей и детках, но в наших краях народ настырный и бойкий, что им причитается и что им обещанно, они не упустят - как обед прошёл, на двор сбежалися ребятишки, что ходят ко мне за наукой, да стали галдить, мол, выходите, Наставник да Учитель, мы же вас ждём не дождёмся!, а досточки все пылятся без надписей меловых, а берестяные грамоты никто не пишет, да буквицы не учит. Так и вернулся я в привычное русло, а Гияр остался на попечении Авдотьи. Уж как ладно да складно у них всё стало - что ни свет, ни заря, а Гияр с луком в лес али в поле, куропаток подстрелит, вальдшнепа, аль тетерева, а потом и сети на озере проверит, да новые поставит, Авдотья к его возвращению хлеб с печи достанет, да мясо тушить поставит, тут и щей духмяных и каши гречневой - как ни жили мы с ней, а иной раз таких кушаний на столе не бывало. И такие теперь обеды у нас, что и ум откусишь! Нечего говорить зря, с Гияром все её заботки убавились - он и перину взобьёт, и пуховые одеяла да шерстяные выбьет, а как пол скрипит, после его ловких рук, щёток и колодезной воды - сказка, а не подмога! Да и моё дело шло как нельзя лучше. С царской печатной палаты стали книжицы церковные присылать, да выписывать нам больше свечей да масла в лампы. Теперь и родители моих учеников те, что особо к науке тянулись, смогли и в своё времечко занятое хлопотами и работой втеснить часок школьных занятий. Вечерами собирались отцы да и некоторые из матерей, чьи мужья не противствовали, а днём ребятишки. Царь был доволен нашей школой. Народ нареканий да жалоб не имел, все строго и обстоятельно за дело брались, поговаривать стали, что и торговля у неких мужиков-лавочников наладилась, с тех пор, как они школярами заделались! Так то. Pov Гияр        - Времена правления моего отца никогда не служили мне защитой от нападок соплеменников. Меня держали за шалого, отец, конечно,выделял меня ,осыпал почестями и потакал капризам, но остальные...никто не был ко мне близок, ни воины, ни народ, ни военочальники, а тем паче прислужники и мелкие пакостливые шуты, что выполняли самую ничтожную да грязную работёнку. - говорил я сидя за столом с Авдотьей, и не то, что от близости с ней, но от того, что душа моя болела, изливал ей тревоги и скорби. Она слушала молча, но качала медленно головой из стороны в сторону, и вид её был понурый. - Что же это выходит, Батюшка? В своём царстве почитай, во своих владениях ты не хозяин? Вот ежели у отца какого-то, зажиточного мужика, хозяйство есть немалое, ежели он всю свою жизнь приживает дитяток, скотину какую, добротный дом возводит - то как он помрёт, то всем заправляет старший сын, стало быть. А ежели сына нет, то муж старшей его дочери, а остальным мать даёт доброе приданное, кому - лошадей, кому свиней али овец. Что есть в хозяйстве, всё при деле - ни одна чернавка, ни один холоп даже кочерги не унесёт, потому что добро то не бесхозное, оно в семье. А у вас, стало быть, порядку нет? - Нет, Авдотья, порядка нет. Да и какой может он быть, когда мы кочуем по земле, где трава гуще - там и кони наши пасутся, где деревни побогаче, там и разбой творим. Я потупил взгляд, ведь для неё, старушки, мои слова не понаслышке знакомы. Её отца, такого же старика, когда-то убили печенеги - за корову. Но голод пуще холеры, его не вылечить и не перетерпеть, когда живот к спине липнет. - Да ты не кручинься, Соколик! Что случилось, уже вода унесла. Не на твоих руках кровь, не в твоих жилах течёт черная злость. - Авдотья положила свою сухую и мягкую руку на мою - Ты здесь живёшь, хозяйством верховодишь, а как пора настанет, так и девицу добрую, может, встретишь. Я смутился. Признаться, мне уже думалось о том, что и я бы хотел провести свою жизнь в радости и при тепле семейного очага, чтоб высокий терем мне городские мужики помогли выстроить, чтоб в окна лился свет горячего солнца. Да только, я всё равно здесь чужой, какой отец свою любимую горлицу в когти черного ястреба отдаст? - Мне не видать невесты. Моё лицо красноречивее моего печенгского кафтана. Авдотья вскинула брови. - Да разве среди наших мужиков нет черных, али рыжих, али белых? В тех краях, где племена кочевые басурманские оседали по долгому времени, там и кровей-то всяких как смешалося. Таперича разберись, кто тебе наш, а кто чужой? Одну землю возделываем, одни плоды пожинаем, воду в одних колодцах пьём, а дети - что ни родятся - всё наши. - Хорошо ты говоришь, Хозяйка. Век не зря живёшь свой и мудрости набираешься, спасибо за твой совет материнский, за твое слово ласковое. Я благодарно сжал её руку. Встал и подвинул лавку к столу. Разговоры дела не делают, а время тратят позря. Собрал плошки в корзину, сложил льняные простыни на плечо и пошел к ручью. Там вода холоднее, чем у нашем колодце, да только чище она и мягче. Пока шёл опять думал о своём прежнем доме. Был у меня отец, да весь вышел. Ни терема, ни хижины не осталось после него. Коня и того волки в пустоши растерзали. Вот и глянь-поглянь- жил - всех именем своим страшил, да аки букашка закончил. Для чего жестокость в человеке нужна? Для чьей выгоды она сердце людское травит? Нет ответа на мои думы, а внутри снова прореха зияет и тянет меня в свою мглу. Руки, по телесной памяти, сами стирали лён, оттирали посуду, наполняли крынки. А по щекам текли горячие жгучие слёзы. И было мне боязно, что и жизнь в единый миг оборвётся и не останется обо мне памяти иной, кроме той, что я сын Кури и басурманин, что я разбойник и племя убийц - вот вся моя родня. Когда делать было уже нечего, я поднялся с травы, стряхнул пыль и берёзовые звёздочки с ног и пошёл понурый домой. Уже перевалило за полдень. Солнце пекло мою голову, но ни луча не могло осветить тьмы, что гнездилась в ней. От жары песок на стёжке раскалился. Я шёл обжигая ноги, но переступить на траву и перестать мучать себя я не мог. Мне казалось, что настала пора мне уже расплатиться, меня жёг не песок, а стыд за мой народ. За моего отца. И когда до дома оставалось полверсты, я упал и непроглядная тьма накрыла своим крылом мой разум. pov Алекша Ну и день - думалось мне - на небе ни облачка, звонкие трели с самого рассвета. Детки все пришли и свитки свои с моими заданиями вернули, всё сегодня ладно. И помощник мой мне нового мелу наколол, да жена его обещалась быть к урокам второго дня. Но ни одна радостная мысль моя не могла успокоить тревоги. На что ни падал мой взор, то мысли мои не были рядом. Я ждал возвращения домой, мои ноги неспокойно переминались под дубовым столом, руки цеплялись за оловянную пряжку ремня, за деревянные пуговицы, за отворот рубахи, - меня звал мой дом. И отчего-то непонятно, раз там всё ладилось, многие дни мы не видели горестей, даже на наши посевы не нападала саранча, ни засуха, ни половодье, скот не воровали, не влазили пострелята на двор, но сердцу было неспокойно. Когда последние родительницы пришли за своими чадами, а смел ладонью весь свой нехитрый учительский скарб в суму и широким быстрым шагом вышел. Только показалась крыша, как сердце защемило вовсе. Я разве что не взлетел по ступеням в дом. Авдотья испугалась такой спешки, выронила мои подушки, что она с утра ещё взяла подшить по шву, а я замер в нерешительности. И чтож я надумал себе. Она вот, всё по хозяйству, жива и румяна, как обычно. - Авдотья, хозяйка моя, ты тут не умаялась часом? Не донимала себе работой,не доводила до бела каления? -Что ти, Милок, я почто так себя запрягу, аки вола в соху, а сердце то не выдержит, и останешься ты один тут. Не держи меня за немощную, я ещё поживу и потружусь. -она приссела рядом- А вот ты нездоров. Али голову непекло?! Я обвёл глазами горницу, потом ответил: -Нет, матушка. На солнышке горячем не был я сегодня. Сердце меня тревожит. Где Гияр наш? -Ах ти ж! Гияр, сынок, он же к ручью ушёл, так ведь до полудню воротитися должон был. Ох, милок наш, ай ай. Я то старая, думала, верно он до озера за белорыбицей отправился, а так корзины его со льном да глиняными плошками нет. Не возвращался, стало быть, он. Ах ти ж, бедовый наш молодец, ох ох. Она хваталась за сердце, вздыхала и мотала головой, будто это её родимый сынок не вернулся. Я встал и, не объясняясь с хозяйкой, сунул ноги в лапти, схватил из сумы свой перочинный ножичек и вышел. Голова была чернее тучи, чувствовал я неладное.