Копытовские зимы

Арап всегда отрывается от земли резко, нервно, тратит силы на рывок в воздух и лишь потом выравнивается, зачерпывает сильными, красивыми крыльями поток ветра — понимает, что теперь он в другой — родной своей стихии, где действуют совершенно иные правила и законы. Арья крепко вцепляется в седло дрожащими от напряжения пальцами — еще более белыми, чем обычно, бледными до неестественности. Арап дергается, забирает крылом вверх, и она лишь закрывает глаза — не в страхе, нет, пытаясь все же довериться пегу, слиться с ним воедино, не думая о падающей с высоты человеческой фигурке — изломанного, резкого образа, навсегда выжженного на краю сознания. Задача практически невыполнима — сердце царапает ржавым, застарелым гвоздем страха, опасность Арапа осознается как никогда ясно — до искр и солнечных всполохов под клеткой закрытых век. В тот момент, когда Арья уже почти готова сдаться — а в ее понимании предательскую мысль о том, что даже Цезаря взять было бы куда адекватнее, иначе не назовешь, в тот момент, когда ветер обретает новую силу, еще не сделав, но точно задумавшись о том, чтобы заковать ее в ледяные, нерасторжимые оковы оцепенения, Арап зачерпывает крылом воздух, поднимаясь еще выше, и будто бы преображается — движения теряют свою пугающую резкость, взмахи становятся плавнее, обтекаемее, и Арья, помедлив немного, слегка разжимает сведенные мертвой судорогой пальцы. Руки кажутся еще слабее, чем обычно — слишком много сил потратила на то, чтобы банально удержаться, но силы сейчас не требуется — лишь безграничное доверие, да и то пока что в ослабленной, щадящей форме. Ветер едва не сшибает с седла, недовольный вторжением в свои владения, струя воздуха бьет по лицу — сильно, горячо, больно, но мир внизу уже теряет свою реальность, уступая право первенства тяжелым сизым облакам, которые, кажется, застревают в горле и крыльям пега — не такими уж большими на земле, но поистине потрясающими воображение здесь, в небесных краях. Свобода, кажется, пахнет озоном и резким обжигающим ветром. Запах этот вдыхается легко, жадно, благодарно, небо кажется безграничным и по-настоящему, безраздельно своим. Арап летит мягко, упорно — словно не он бил копытами в пегасне, тоскуя, словно не он взбрыкивал, стараясь сбросить наездника с седла — здесь, в небе, действуют свои, неписанные законы, и им следует соответствовать. Арья крепче кутается в ни от чего не защищающий шарф, отпуская на мгновение руку и возвращая ее на место — уже свободно, не цепляясь отчаянно и пугающе. Арап — наконец-то — чувствуется продолжением себя, неотделимой частью, живущей и дышащей одновременно с тобой. Крыло пега с особой силой зачерпывает воздух, и Арья думает, что она, может быть, тоже способна быть частью этой вечной силы, более древней, чем ШНыр и вся земля вместе взятые. По крайней мере, с высоты седла Арапа.