Копытовские зимы

Тема: граница между мирами Мясная накипь тяжелым звоном отдавалась в сознании, пугала, становилась комом в горле — горьким и царапающим, отодвигая даже подступающую простуду на задний план. Ничего в болоте не давалось настолько тяжело, больно — ни граница между мирами, напоминающая импровизированный мыльный пузырь, граница, сама по себе состоящая из принципа — доверься Арапу, не позволь улететь ему без тебя, не отпусти; ни сам задохнувшийся мир, створками смыкающий твое сознание до короткого, рефлексирующего уголка мозга. Именно грязная накипь ранила сознание больше всего, оставляя шрамы — глубже любых физически ощутимых, потому что зеленки для сердца еще не изобрели. Арап летел тяжело, с усилием разрывая сильными крыльями паутину — Арье постоянно казалось, что держится он в такие моменты на одном непростом нраве и упрямстве — въевшимся под кожу, скорее, досадным, чем спасающим, но уже бывшим частью тебя. Арья только в такие моменты понимала, что ныряла на Арапе не для упорного расковыривания ранки в стремлении сделать побольнее, потяжелее — нет; ныряла, ощущая какую-то больную, вымученную связь с нерасторжимым узлом похожести. Арья пасует, позволяет себе слабость лишь один раз — закрывая глаза, видя неправильно-мерзкую воронку, смыкающуюся перед глазами. В болоте глаза она открывает — смело, резко, как-то особенно отчаянно и страшно — будто наказывая себя за предыдущую слабину. Отвратительные серые карлики налезают друг друга, щурятся (Боже, будто бы они могут щуриться в полном человеческом понимании, но Арье кажется именно так), сплетаются в нить коротких, колких удовольствий. Арья смотрит в гриву пега, поджав губы и упорно не закрывая глаз. Арья думает, что может позволить сломать себя закладке, но никак не болоту. В мертвом, душном мире пахнет слизью и болью, Арья старается дышать через раз и изредка косится на крылья Арапа — гордо и благодарно, забывая ту пропасть, которую она выстраивала между ними в обычные дни. Здесь он не подведет — не бросит, не оставит. Ее не сбивает ни надсадный шепот удовольствий, взращенных в мозгу эльбами, ни гулкое: «Марьяна», набатом отдающееся в голове, ни вспышки перед глазами — полузабытые, терзающие своей недосягаемостью, но болото остается почти позади быстро — неожиданно, как и всегда. Ей не требуется много времени, усилий — закрытость и внутренний холод не дает покоя и здесь, но теперь это скорее преимущество, чем что-то еще. Арья щурится от яркого света, снова позволяя прикрыть себе глаза — слишком сильно, больно, горячо даже через призму стенок миров, позволяя себе вдохнуть — не полной грудью, но немного сдаваясь, разрешая себе отпустить ненамного сердце из клетки ребер. То, что болото кому-то дается достаточно легко, в шныровской жизни узнается довольно быстро и как-то практически неуловимо. Афанасий когда-то ходил за ней несколько дней подряд, пытаясь убить внезапно включенным занудством, повторяя монотонно, добивая полной, почти забытой формой имени: «Марьяна–Марьяна-Марьяна», выясняя несуществующие секреты легкости погружения. Арья морщилась, деревенела лицом, превращалась в отражение своего прозвища — кукла, каменная (фарфоровая?), искусная, красивая, но никак не живая. Афанасий почти обижается, обманутый всевластием своего обаяния, Афанасий разворачивается и уходит, дернув головой, пружиня кудрями, а на следующее утро из вредности берет ее с собой на дежурство — прекрасно зная, что толку от Арьи будет ноль, но не в состоянии оставить это просто так. Арья промолчит, Арья не обратит на него внимания, стерпит и молча сделает то, что по его милости на нее свалилось. Арья никогда не скажет, что в болоте она каждый раз слышит один и тот же предсмертный крик.