Копытовские зимы

Камень в руках ощущается как-то особенно ярко, не тая своей сущности — вот он, кусочек вечности, прямо перед глазами, в собственных усталых руках. Ощущение это не способны подавить ни налипшая противными комьями грязь, ни острые, огрубевшие грани самого камня. Арье хочется соскрести остатки глины пальцем, но вместо этого, жалея ногти, она тянется к носовому платку, а затем обмакивает его в воду у ручья. При выходе из нырка этот платок будет немедленно выброшен, в лучшем случае — обменен у кого-нибудь из средних шныров на ту же пыльцу — вещь необходимая, конечно, но никаких приятных ассоциаций, помимо зубного скрежета, у Арьи процесс ее сбора не вызывал — носиться угорелым лосем по двушке с ватной палочкой наперевес ей никогда особо не хотелось. Грязь с закладки стирается с трудом, и если бы упрямство не было таким же сильным, как и множество особенных пунктиков, выжженных в сознании и закрепленными там навечно, Арья, наверное, бросила бы эту затею. Камень, однако, все же поддается, раскрывается, и теперь синие всполохи внутри камня становятся ярче, отчетливее. Арья скользит по ним взглядом — привычно, без интереса — она уже и не помнит особо, когда получала задание для красной закладки. Это было достаточно иронично — не позволяло отделаться от мысли, что от срыва в пропасть ее задерживает в основном лишь то, что таланты, в общем-то, ей и не нужны. Закладка вытерта, начищена почти, и спрятана в рюкзак. Туда же отправляется ненавистная саперка, куда чаще режущая болью кожу ладоней, чем пласты земли. Раскоп рядом с рюкзаком больше напоминает произвольное, детское тыканье лопаткой в песок, но Арья так делает всегда — и ей, почему-то, зачастую везет. Она задумывается на секунду, и все же стирает платок в воде ручья. Для нее подобная брезгливость, как и мытье закладки — дело, ставшее привычным, но у неподготовленных людей это вызывало реакцию до крайности бурную. У сопровождавшего ее в первый нырок — почти два года назад, ну надо же — Родиона, в первую минуту едва глаза на лоб не полезли — кажется, впервые в жизни. — А пчелу золотую ты антисептиком случайно не брызгаешь? — он окинул изучающим взглядом ее, сидящую прямо на земле, растерянно разглядывающую отвергнутую закладку, с ног до головы тогда — с едкой насмешкой, наверное, натыкаясь на легкие туфли (в первом нырке, серьезно?) и классические брюки — Арья всегда оставалась Арьей. Ответом ему стало выразительное поднятие брови — куда более выразительное, чем любые слова. — Издеваешься. Арья молча кивнула, не уточняя, что антисептиком пчелу она, может, и не брызгала, но руки после нее мыла точно. …здесь, на двушке, граница между прошлым и настоящим стиралась, бледнела — то, что было два года назад, казалось недавним, свежим, непомеркшим. Нынешняя Арья шла вдоль берега, приближаясь к дереву, где она оставила привязанного Арапа. Небо было изрезано вершинами наклоненных сосн, в отдалении виднелся хребет первой гряды, течение речушки было непривычно, странно стремительным — будто бы ускорившимся в неизменном, вечном мире. Скашивая глаза на течение и хмурясь, Арья отвязала Арапа, запрыгнув, пока есть силы, в седло — легко и стремительно — стараясь не обращать внимания на подступающий к вороту куртки жар. Рюкзак оттягивал плечи, набравшийся сил Арап махал крыльями сильно, быстро, уверенно. За спиной догорал вечный рассвет.