Копытовские зимы

- Да чтобы я... к ведьмарям! - стоящая перед Арьей шнырка-новичок распахивает глаза - широко и оскорбленно. - Да никогда! Как можно... - она спотыкается о собственные слова, попадая в капкан холодного темного взгляда. Арья всегда смотрит как-то по-особенному - тяжело и нехорошо, остужая, замораживая, расставляя сети, пугая почти что - хотя, казалось бы, чем? Девушка ежится - ей хочется верить, что от снежинок, срывающихся ей на шею, минуя ворот, и разворачивается к пегасне - усиленно делая вид, что забыла там что-то важное. Арья провожает ее задумчивым взглядом - рыжие волосы шнырки всполохом разрывают полотно зимы, и Арье кажется, что она слышит горьковатый запах полыни. Она стоит, не шевелясь, а спустя секунду слышит рядом с собой хриплый, прокуренный смех. - Ну что еще? - недовольно спрашивает она. Наста не отвечает: падает на снег в метре от нее и приглашающе хлопает рукой рядом с собой. Арья кивает отрицательно, не соглашаясь; Наста смеется немного ядовито: - Давай, принцесса, я тебе одеялко постелю, - она издевательски тянет молнию на куртке, будто бы действительно желая воплотить сказанное в жизнь, но Арья, больше из вредности, реагирует быстрее: находит наиболее сухую картонку в общей куче и садится на нее. Она молчит - впрочем, как всегда, Наста тоже не спешит разрывать тишину. Так и сидят какое-то время, следя, как путаются тяжелые снежинки в смолисто-темных волосах Арьи. Наста не выдерживает наконец - легонько пихает ее в бок: - Ну, барышня, признавайся. Считаешь ее лицемеркой? Арья как-то сразу понимает, о чем речь - рыжий огонь волос и распахнутые в гневе от одного предположения глаза все еще стоят перед ней негаснущим образом, и морщится. Лицемерие - слишком громкое слово, на ее взгляд, но Наста, наверное, права была, подбирая это слово - оно отражает суть. Отношение Арьи - точно. - Меня просто это раздражает, - кривит она губы - не улыбка, не усмешка - что-то среднее и больное, - делят мир на черное и белое, поднимают знамя добра и справедливости, стоят в белом пальтишке - и уверенно ведь так, себялюбиво, хотя считают же ведь - нет-нет, не для себя, все для других. Вот они - плохие, кто - ведьмари, венды - не суть, а я же, эльб побери, хороший - не видно, что ли? А когда с ведьмарями в воздухе встречаются - глядишь, уже и к Кубинке летят, охваченные конвоем. И ведь не пойдут никогда к ним - так говорили же, да?.. Наста молчит, ловя языком снежинки - удивляется такой вспышке, но разумно позволяет выговориться. Арья видит сейчас не ее - картинка перед глазами расплывается, в сознании вспыхивают новым, колючим пламенем уже съежившиеся листы памяти - в лоб ей смотрит арбалетный болт, оперение - темно-синее, яркое, а лицо берсерка - еще равнодушнее, чем у нее, привычное к чужой боли. Картинка меняется - и с высоты небес падает изломанная темная фигурка, с которой снимают нерпь, едва она только касается, разбивается о землю - без сочувствия, без отвращения. Картинка еще раз меняется - и пег под ней всхрапывает от боли, задетый проскользнувшим болтом в бок. Арья кашляет, чувствуя, что замерзает, и это позволяет ей прийти в себя - погасить вспышку окончательно, будто бы и не было ничего. Наста наконец смотрит на нее прямо - таким взглядом, что даже Арье - чемпионке по леденящим душу выражениям лица, становится неловко. Наста, наверное, не считает такой уж показухой заверения некоторых шныров - живу не для себя, хочу нести добро в мир - и все для этого сделаю, но она, кажется, как никто другой знает, насколько быстро угасают такие бравые солдатики. Шныр первого года петушится, вспыхивает глазами при малейшем упоминании ведьмарей, рвется в бой, противостояние - шныр второго года уже куда опаснее, он не распевает песен и не вскидывает голову - но теперь в нем уже есть то самое, неподдельное, гордое добро, которое не выбить уже никогда. Эти изменения - аксиома. Если этих изменений не происходит - шныр либо ломается, подчиняясь правилам - уже не добровольно, а насильно, либо уходит. Так было и будет всегда. Арье кажется, что эти размышления холоднее снега, падающего ей на ладони; Арье кажется, что мерзнет она уже по-настоящему, неподдельно - она встает с картонки, отряхивает юбку - Наста демонстративно фыркает, но Арья и не думает реагировать, плотнее кутается в пальто и идет по направлению к корпусу. Перед тем, как пошел снег, два дня шел зимний дождь, и теперь под ногами у нее обиженно хрустел лед, стремительно покрываясь трещинами. - А ты ведь не ушла бы, - слышит она голос Насты у себя за спиной - застывает на секунду, но вскоре продолжает движения, не в состоянии заставить себя не вслушиваться в ее слова, - фыркаешь, злишься, язвишь, ковыряешь свои и чужие ранки, но я видела, что ты делаешь, когда выходишь из нырка прямо на патрулирующую четверку. Ты не сможешь уйти просто от того, что показываешь себя хуже, чем ты есть. Разве нет? Арья предпочитает не отвечать на этот вопрос - лишь досадливо передергивает плечами. Наста больше ее не останавливает - воровато оглядывается, вытягивает пачку сигарет и закуривает. Арье не нужно оборачиваться, чтобы это понять. Но ей же кажется, что на улице становится немного легче, теплее - а может, это внутри нее самой.