Копытовские зимы

У Кавалерии руки с жесткими, но аккуратно подстриженными ногтями, волосы всегда заплетены в тонкую, потрясающе аккуратную косу, а оправа очков кажется легкой и почти невесомой, но лишь до того момента, как директриса подожмет губы, вспыхнет строго глазами — тогда и оправа, и взгляд потяжелеют мгновенно, а несчастный, удостоенный такого счастья, пугливо втянет голову в плечи. Кавалерия удивительным образом сочетает в себе потрясающую доброту и мягкость с руководящей строгостью, элегантность — с резкими, полыхающими кострами импульсивности, а чуткость — с умением вовремя прикрыть глаза, не позволяя скребущим эмоциям вырваться наружу. Кавалерия для ШНыра была не проводником, не светом — скорее, хранителем этого самого света, примером, главным авторитетом. Арья, привыкшая смотреть равнодушно на все вокруг, Арья, не признающая авторитетов и предводителей, Арья, ставшая центром здравомыслия — не из самодовольства, нет, из объективной оценки, ловила себя на непривычном восхищении. Калерия не ломалась, не крошилась, стоически выносила все удары, коих было немало. Иногда даже Арье хотелось для нее куда более лучшей жизни — с живыми сыном и мужем, без ежедневных болей и потерь, но потом она встряхивала головой, приходя в себя, и отбрасывала эту мысль куда подальше. Сильные люди ломаются не тогда, когда не выдерживают последнего удара. Сильные люди ломаются тогда, когда их надолго оставляют в покое, обкладывают перьевыми подушками, развращают до слабохарактерности. Железо не крошится от того, что в него попадает сильная струя воды, но ломается, распадается на куски, съеденное ржавчиной. Будь Кавалерия хоть немного счастливее — она, скорее всего, просто заржавела бы, размякла, стала подобием себя. А если нет — то, во всяком случае, уже не казалась бы человеком, способным вынести все невзгоды. Арья подходит к столу директора молча, так же молча выкладывает на стол закладку. Иногда ей самой обидно, насколько легко они ей достаются, но потом вспоминаются мелкие происшествия, крупные, тяжелые потери, и благородство отступает на задний план, шепча растерянно: «А разве в другом не окупается?». Кавалерия постукивает ногтем по деревянной поверхности столешницы, кивает приветственно — ей слова не нужны. Она не спрашивает, в порядке ли Арья, не произошло ли непредвиденных ситуаций — уже знает, как выглядит средняя шнырка, когда той действительно есть что сказать. А Арье ведь нечего ей говорить, Арья молчит, и уже не вспоминается так отчетливо, как рассвет дребезжит первозданным светом, разгорается вовсю с новыми силами, выплевывает солнце из-за горизонта, когда она, уже практически не различающая реальность родного, земного мира и реальность мертвого, задохнувшегося в самом себе болота, выныривает, разрывая стенки мыльного пузыря. Арап весь в мыле, его перья кажутся поблекшими, дрожащими от напряжения. Она оглядывает крылья Арапа с беспокойством, и лишь тогда прижимает побелевшие ладони к лицу, выдыхает резко и быстро, стараясь прогнать запекшуюся кровь болота из преграды легких. Висеть вот так вот в воздухе безумно опасно, но мысль эта расшибается, горохом отлетает от стены беспокойства — больше даже за Арапа, чем за себя — где гарантия, что он продержится, вытянет, выживет? Арап летит очень медленно, расходуя остатки сил — в этот раз болото пегу далось куда тяжелее, чем ей самой. Арья чувствует укол совести — сама измотала, наверняка же, а теперь еще и жалуешься. Ты не так часто жалуешься, но за такие моменты тебе все еще стыдно. И рассказывать о них, выворачивать душу перед человеком, который стал единственным в жизни примером, не хочется — пусть иногда и кажется единственным выходом. Но Арья все-таки умная девочка, она понимает, что панацеи в разделении боли с кем-то другим нет, лишь горечь и вина за другого человека, за того, кому этого не надо было, но который теперь мучился из-за нее. А Кавалерия понимает это безошибочно, чувствует, не разговаривает потому же — лишь кивает снова, благодаря за закладку. Она ее не задерживает, и за это Арья ей благодарна даже больше, чем за непрерываемый, молчаливый диалог. Дверь в кабинете Кавалерии немного потрескавшаяся, но все еще хранящая в себе силу дерева. Наверное, некоторые предметы начинают походить на владельца после долгого пользования — иначе так ярко вспыхнувшую параллель было не объяснить, или уже спихнуть наконец на неизлечимую клинику, ведь чем еще может быть умение увидеть отголосок директрисы даже в потерявшем первозданный вид дереве? Кабинет директрисы весь такой, хранящий отголоски — счастья, боли, решимости — не так важно. Главное, что он был пропитан единым духом, который не хотелось не то что нарушать — даже затрагивать. Покидая это место, Арья невольно думает, что все-таки хотела бы походить на хозяйку кабинета еще больше.