Копытовские зимы

— А ты необычная шнырка, верно? Арья морщится предсказуемо — то ли от формулировки, то ли от самого содержания реплики. Морщится она и через год после этого разговора. Необычной она себя не считает; слово «шнырка» опускает привычно, уже даже не пытаясь задержаться в сознании. Шнырка — это, пожалуй, все-таки что-то более возвышенное, светлое, стремительное. Она просто достает закладки — пока что, и неизвестно, сколько еще будет. …кажется, последнее предложение она тогда все же произнесла вслух. Синие глаза собеседницы смотрят на нее удивленно, недоверчиво. Арья не слышит ее слов, но способна их предугадать: «Ты что, закладку взять хочешь?». Ответа она, разумеется, не дождется: Арье трудно доказывать, насколько сильна разница между здравой оценкой и желанием; насколько ей в ШНыре странно, запутанно и непонятно; насколько проще хвататься за саму себя в те моменты, когда грудную клетку стискивает, сжимает болью… Баночки-скляночки Суповны, хранившиеся в медицинском отсеке, помогли в очередной раз: отмороженная, ободранная кожа рук уже не кажется настолько страшной, как раньше; водянки, вынырнувшие из-под слоя грязи на ладонях, казались теперь какими-то прирученными и чуть ли не домашними, грязь под ногтями была выцарапана. Переодеться в привычную одежду Арья успела, и, сидя на подоконнике в медпункте, про себя уже не раз повторила, что в юбках все же удобнее. Но юбки, блузки и прочие радости жизни сейчас на втором плане — бесцельно наблюдать за шнырами, бегающими, словно муравьи, за стеклом, оказалось привычнее и, с точки зрения бесцельного убивания времени, даже немного интереснее. Наблюдать за ними — зачастую больно. Ул спешит к Яре, Рина с пыхтением тащит тяжелую кастрюлю Гавру, Витяра, смешно потирая красные уши-баранки, привычно заскакивает в пегасню. Они — шныры, шныры хотя бы потому, что у них есть то, что держит здесь, заставляет вцепиться ржавыми клещами и не отпускать, у них есть то, что заставляет нырять раз за разом — через боль, потери и усталость, им есть ради чего вскакивать чуть свет и идти в место обитания потрясающих крылатых лошадей — символов не только творчества, но в пределах ШНыра еще и безграничной любви человека к животным. Они — шныры, потому что им есть за что держаться. А за что держаться тебе? «Тебе, Марьяна, конкретно тебе», — Арья выдыхает эти слова в тишине больничного крыла. Дыхание заставляет стекло немного запотеть, но не так надолго — кажется, даже воздух в ее легких холоднее, чем у нормального человека. За что тебе держаться? За собственную гордость, которая единственная вытягивала тебя всю твою жизнь и продолжает это делать? За отчаянные попытки — успешные, нужно признать, молодец, не потерять себя даже в мелочах — холеная, какая-то надуманная аристократия, которая почему-то тебе так нужна. За жалящее сердце желание мести — кому? Арапу, ведьмарю, решившему, что право распоряжаться чужими жизнями ему дано в комплекте с псиосной зависимостью, самой себе — не углядела, не досмотрела, не защитила? За что держаться, когда то единственное, что было дорого помимо чести, навеки замерло в стылой земле? «У тебя есть ты», — голос внутри насмешлив, точен и довольно упрям. Фраза выжигается в мозгу, застывает там девизом — не потеряй хотя бы саму себя, ведь что у тебя еще такого… нужного, действительного дорого, осталось-то? Верно, правильно, до обидного остро и резко, словно для противовеса — как тебя двушка-то пропускает с таким самолюбованием? Арье ответ не нужен: он и не может найтись в прерванной тишине медпункта. Позади нее что-то обрушивается с поразительным грохотом, и она мгновенно вскидывается, подбирается — напрасно, конечно, тут ничего не грозит, но так привычно. Окса, присевшая рядом с рухнувшими с тумбочки журналами, глядела на нее со смущением человека, пойманного в совершенно не нужной неловкой ситуации. Журналы уже подбираются, лихорадочно кладутся обратно на тумбочку, когда Арья безмолвно ей кивает вместо приветствия и, прихватив с собой пару бинтов, выскальзывает из медпункта. Она сама прекрасно знает — делать ей там больше нечего.