Копытовские зимы

Мишени для стрельбы в уголочке шныровского полигона новыми совершенно не были: покосившиеся от времени деревянные щиты с краской нарисованными на них кругами и красными центрами. Макс, как первый любитель на деревне, постоянно порывался их заменять, но все время давил души прекрасные порывы, останавливаемый грозным взглядом Кузепыча, не особо проникшегося необходимостью современного оборудования: «А эти, якорный пень, куда девать будем?» Впрочем, наблюдения за Кузепычем хватало для вывода: скоро его нагрузят этой задачей, ведь доставалось щитам не так уж легко. Слабые сюда ходят редко. А сильные лупят так, что самому хочется спрятаться подальше — лишь бы не видеть этого и не слушать. На этом полигоне вообще было очень удобно не только фанатам стрельбы и изнуряющих тренировок, но и их категорическим противникам: как-то так получилось, что отлынивающих здесь ругали не особо. Считали, наверное, что так хотя бы проникаются. Кто знает. У Родиона, никогда не ленившегося околачиваться здесь, руки, увидевшие войну: узор из мелких, иногда глубоких, а иногда и не очень, шрамов, длинных царапин, колотых ран. Под кожу въелись мозоли и ссадины, а на запястьях вереницей тянутся следы — от хлыста, тетивы лука, любого другого оружия. Он не улыбается — хмурится только как-то по-особенному сосредоточенно и нацеленно — и вот именно от такого взгляда становится страшно. Арья не смотрит на него почти — так, недовольно скашивает взгляд иногда, когда звук стрельбы становится уж совсем невыносимым. Ей не хочется с ним разговаривать — впрочем, ему с ней тоже, как-то слишком хорошо они вписались в схему: «Ты меня не раздражаешь — я иногда тебя спасаю» с периодическими отрезвляющими диалогами, но уж никак не, ужас какой, душеспасительными беседами. Такое вот нахождение рядом тоже отчасти диалог — он стреляет, а Арья, ждущая Насту, наблюдает, не в силах отделаться от мысли, что запутанный сам для себя и запутавшийся Родион, сложный в своих метаниях, склонный к философскому самоедству Афанасий, ей были куда понятнее простодушных Ула и Макса. Не в плане дружбы — эту тему она вообще старается не поднимать, а по жизненным установках — чем загадочнее, тем больше шансов найти что-то общее. Сама Арья дружить, по своему собственному мнению, не могла и не умела — не каждая дружба выдержит фарфоровую апатичность и до пугающего пустые глаза. Не каждая дружба потянет на себе всю тяжесть, зная — в трудной ситуации тебя, конечно, не оставят, но вот бытовые мелочи и проблемы ты будешь тащить на себе, а их вес обычно накапливается с пугающей скоростью — даже не замечаешь, когда начинает осыпаться, ломаясь, хребет. Вместо дружбы — одно-единственное правило: свои слабости держи при себе. Один из щитов все-таки ломается, не выдерживая напряжения. Арья вскидывается на резкий звук моментально — будто бы ждала его, именно такого, вмещающего ее размышления, едва ли не подскакивает; встречается взглядом с вообще-то довольно светлыми, но постоянно темнеющими — от ярости, боли, тоски, глазами Родиона. Тот хмыкает, отмечая ее реакцию — ничего не говорит, слава эльбу, но точно запоминает, взводит тетиву и снова прицеливается. Пострадавший щит потом, словно тяжело раненого, отволокут на чердак, где профессиональные врачи в виде Ула, Макса, Родиона, а также Афанасия, скорее напоминавшего стажера на половину ставки, сдававшего экзамены в театральный, но волей случая поступивший в медицину, будут оказывать пострадавшему первую помощь. Пока же можно было и в уцелевшие щиты пострелять, разрушая остатки казенного имущества. Холодный морозный воздух освежал тело — на этот раз приятно обволакивая его, а не жаля ледяными, проникающими под кожу, иглами. Арья бездумно водила светлыми пальцами по деревяшке — кусочку бывшего щита, стараясь не вогнать под ноготь занозу и — впервые, пожалуй, за долгое время, ощущая неожиданное умиротворение. Если, конечно, такие, как она, на это способны.