Ты мне нужен

Он не разговаривает со мной вот уже пять дней после случившегося. Не смотрит в глаза, когда я к нему обращаюсь, напоминая банальные задачи, которые входят в его повседневные обязанности, согласно этому контракту, будь он неладен. Говорю ли я: «Вот деньги на продукты, вытри пыль, погладь вещи или приберись», он лишь послушно кивает и ждет дальнейших указаний. Я смотрю в серые глаза, пытаясь найти прежнее обожание, преданность, сладкое желание быть наказанным или помилованным, но не нахожу даже слабых отголосков его прежних чувств ко мне, лишь глухая серая муть из отречения, печали с примесью какой-то горькой вины. *** Он стоял на кухне спиной к двери и смотрел в окно. Светлые волосы затянуты в низкий хвост, домашняя футболка с растянутым горлом, серые тренировочные штаны, босые ноги — он только закончил уборку и сварил себе кофе. Странно, как все быстро и кардинально может измениться. Раньше я считал его серой мышью, бездарно путающейся под ногами, пользы от которой меньше, чем от сломанного в жару кондиционера. А его ориентация была самым большим минусом в наших отношениях: я всегда чувствовал на себе его изучающий взгляд, ощущал его желание быть рядом, угодить любым способом, даже через унижение, через боль, но понравиться. И поначалу это раздражало, мешало сосредоточиться. Я сознательно ужесточал своё к нему отношение, чтобы он испугался, задумался и соскочил. Но он продолжал безропотно исполнять любую мою волю. Пока я не утратил бдительность, пока мы… Облокотившись рукой о стол, он склонил голову к плечу, и длинная шея показалась мне сейчас какой-то слишком тонкой. Острая косточка на плече, проглядывающаяся сквозь вырез футболки, стала еще острее, и я понял, что давно не видел его обнаженного тела, я не знал, как он выглядит сейчас, под всей этой одеждой. Он больше не мыл пол в одних только плавках, пытаясь меня соблазнить. Он не вертелся вокруг, больше не пытался найти со мной общий язык. Даже перестал приставать с задачками по математическому анализу, который слишком сложно давался ему в универе и по которому в студенческие годы я был спецом. Мы больше не устраивали сессии, как это повелось раньше, когда, наказывая за что-либо, я порол его, а после позволял кончить, не трахая, но смотря на его раскрасневшиеся под ударами стека голые ягодицы… На то, как тонкие пальцы сжимают небольшой член, как он удовлетворяет себя, плотно закрыв глаза, представляя, что это я его трахаю. Теперь он избегал меня. Непонятно откуда появилось желание прямо сейчас устроить порку. Наверное, я слишком давно не слышал его стонов и начал забывать, как он звучит. Я сделал шаг, проходя из коридора в кухню. Он замер, поставил чашку на стол и, подождав чего-то, снова поднес ее к губам, сделав глоток. — Вы есть будете? Я все приготовил, — спросил, не глядя на меня, но совершенно точно зная, что я стою сзади. Голос взволнованный, но не возбужденный, а какой-то нервный — все поменялось между нами. Теперь он действительно меня боялся. Психологическая травма, которую я причинил, очевидно, дала свои плоды. — Я не хочу, Андрюша, спасибо, — я положил руку ему на шею, хотя совсем недавно обещал себе больше никогда к нему не прикасаться. — Ты молодец, знаешь об этом? Справляешься со всеми задачами, готовишь, убираешь, не тратишь попусту время. Мне не к чему придраться. — Спасибо, — тихо сказал он, явно не понимая, к чему я веду. — Как в институте дела? Как учеба, подтянулся? Он замялся. Все еще не мог мне врать, очевидно, проблемы с математикой никуда не делись. — Я стараюсь, — произнес, не пытаясь повернуться, осторожно избегая встречи взглядов, устремив свой в окно, в серое весеннее небо. Деликатный мальчик.— Я подтянусь. Крепче сжал худое плечо: — Почему больше не приходишь за советом? Я бы помог, ты же знаешь. Он закрыл глаза и, опустив голову, поставил полупустую чашку в раковину. — Мне посуду нужно мыть и ванну почистить, я сегодня еще не успел… — Андрюша… Я вопрос задал, не увиливай, а то накажу. Впервые с начала разговора он посмотрел на меня, глаза полыхнули знакомым блеском, на мгновение оживившим бледное лицо. — Какой вопрос? — Забыл уже? — теперь я сжимал оба его плеча, разминая натруженные мышцы, пытаясь хоть немного склонить его на свою сторону. Почему-то вернуть прежние наши отношения, хотя бы разговоры, для меня стало очень важным. — Вы про матанализ? — Почему не просишь помочь? Я же тебе раньше указывал на ошибки, и все получалось. — Я… Я не знаю… Просто… — Ну? Что «просто»? Договаривай. — Просто… Мне стыдно… — выдохнул наконец он себе в ладони, снова пряча от меня лицо. — Тебе стыдно? За что? — в недоумении изогнулась бровь. — Андрей… Ты чего? Плачешь, что ли? — попытался поднять лицо за подбородок, но он не дал, отвернулся снова к окну, а я заметил, как слегка покраснели вечно бледные щеки. — Нет… Вас же это раздражает. — Хороший мальчик, умный и внимательный, вот только с Верхом тебе не повезло. — Почему тебе стыдно? — Потому, что я идиот. Я провел рукой по светлой макушке, спустился до плеч и тихо, но вкрадчиво произнес в затылок. — Этого недостаточно, говори так, чтобы я понял. Плечи сникли, когда он начал, а я лишь стоял сзади, водя рукой по светлым волосам, слушая его откровения, все отчетливее понимая, насколько же не от мира сего он оказался. — За желание свое, которым заставил вас это сделать. Ведь карточный долг—долг чести, я знал, что вы не откажете. Он имел в виду ту нашу партию в дурака, которую он у меня выиграл первый и единственный раз. И желание победителя заключалось в том, чтобы я его трахнул. — Я просто не подумал, что вам настолько противно будет. Но мне казалось, что всё к тому идет, что вам тоже это нужно… Я сжал его шею, чувствуя под пальцами движение крови, и притянул ближе. Прижавшись губами к макушке, глухо зашептал, будто сам боялся собственных слов: — Так с чего ты решил, что мне не понравилось? Он посмотрел сам — инициативно и обвиняюще — нет, он не плакал, но в глазах была влага, ее было много, просто он не позволял ей пролиться. — Если вас оскорбляет одно лишь моё желание вас поцеловать, то как может быть приятно все остальное? — вот же логика у человека. «Приятно, очень приятно, настолько, что сам боюсь себе в этом признаться, а еще приятно вот так держать тебя за плечи и слушать сбивчивые объяснения, и запах твой — слегка горьковатый с нотками свежего осеннего дождя — приятен, но я никогда тебе об этом не скажу». — Я всё понял тогда. Вы хорошо умеете объяснять. Я больше никогда… Не буду претендовать на вас. Игорь, вы простите меня? Мои пальцы на его шее забило противной дрожью. Нехорошей дрожью. На ум пришли те слова, что я сказал ему тогда в ванной, когда он попытался первый и единственный раз меня поцеловать. Кажется, я матерился, оскорблял его. И точно помню, как сказал, будто он не нужен мне ни в каком виде, даже даром. Ударил по пальцам, которыми он меня касался, да так, что у самого рука болела, а он растирал молча свою, уже больше не пытаясь что-то мне объяснять. Потом заставил смотреть на нас со Светкой, зная, что ломаю все, что есть между нами… А было многое, связь успела стать прочной. Смешно подумать — он делал мне минет, я трахал его, но мы никогда не целовались. Я не позволил ему тогда, пресек попытку, будто боялся, что этот поцелуй всё изменит, что наши отношения станут слишком личными. Боялся привязанности к парню, не хотел ничего менять в своей жизни. Унизив, дал понять, где на самом деле его место в этом доме, а он еще и виноватым себя чувствует, не разговаривает со мной, избегает взглядом, из комнаты своей не выходит, когда я дома, видимо, чтобы не смущать «хозяина». Стал реально только домработницей. Знал бы ты, мальчик, как мне было «противно», как я этого «не хотел». Знал бы ты, как боролся с собой, чтобы самому тебя не поцеловать тогда, как всякий раз по лезвию хожу, когда вот так тебя касаюсь. Неужели ты не знаешь, что, когда действительно противно, просто не встанет. Пальцы стиснулись на его шее еще чуть сильнее. Борясь с желанием нагнуть его над столом и стянуть эти болтающиеся, как на вешалке, штаны, я перевёл дыхание. Что-то меня останавливало. Не хотел все усложнять, наверное, да и чувство жалости, так мне не свойственное, заставило передумать. Я и без того виноват перед ним за свою выходку — за оскорбления и тычки, за унижение перед Светкой. Убрал от него руки и, кажется, услышал облегченный выдох. — Вы должны знать: я никогда так не поступал, ни с кем. Никогда ничего не добивался шантажом, не играл на принципах другого человека. Просто… Так получилось тогда, и я очень сожалею, что заставил вас пройти через такое. И это он говорит человеку, который заставил отрабатывать карточный долг настоящим рабством? Вот так поистине ходячее недоразумение. Недаром его мама Андрияном назвала. Уж не думает ли он действительно в своей маленькой головке, что склонил меня против воли к сексу? Эти мысли вызвали улыбку. Я отошел к столу, увеличивая расстояние между нами. Что ж, мальчик, ломать тебя я больше не стану, а то совсем умом тронешься. Живи спокойно, по договору с твоим братом ты еще два месяца мне должен. Пусть это будут просто функции домработницы, хватит с тебя стресса. — Всё не так, как ты себе представляешь, Андрей. — А как? — Это уже не важно. Но знать ты должен одно — винить себя тебе не за что. Я взрослый мужчина и сам принимаю решения в своей жизни. Твое желание было дерзким, не более. То, что было между нами, было обоюдно. Будь спокоен, занимайся домашними делами, учись, делай, что делал еще два месяца, отпустить тебя раньше не могу. Ты отрабатываешь карточный долг своего брата, а долг, как говорится, платежом красен. — Вы правда на меня не злитесь? — Нет, не злюсь, — только на себя, идиота, что ребенку психику снес. — Больше не думай об этом. И если вопросы какие-нибудь будут по задачкам твоим или вообще, не стесняйся, подходи, хватит в молчанку играть. Сейчас я в ванну и спать. Ты на сегодня свободен, сходи, погуляй с друзьями, если хочешь, нечего дома сидеть, — потому что если увижу тебя сегодня хотя бы еще раз то, боюсь, придется на деле показать, как мне «не понравилось» тогда. А это никому из нас не нужно. Он кивнул и вышел из кухни, а я… Я — идиот, вот кто я такой.