Ты мне нужен

— В универ не пойдешь. Ты на больничном с сегодняшнего дня, — я появился в его комнате в начале седьмого утра, именно в это время он собирался каждый день на учебу, и не ошибся — Андрей уже сидел в кровати, высушивая полотенцем влажные после душа волосы, уже одетый и готовый отправиться за получением знаний, правда, вид у него был, как никогда, уставший. Он нашарил рукой на тумбочке очки и, надев их, посмотрел на меня. — Сегодня зачет важный. Если не сдам — не получу автомат, придется на экзамен идти, — парировал упрямец. — Значит, такова твоя судьба. Придется сдавать вместе со всеми. Твой путь сегодня лежит максимум до больницы и обратно, помнишь, что доктор сказал? Набрав в шприц лекарство, я повернулся ко всё еще упрямо смотрящему на меня парню. В утреннем освещении вид у него был без сомнений больной: круги под глазами, лицо обрезалось, бледный, а на эти неприлично худые ключицы, вызывающе торчащие через вырез футболки, вообще смотреть было больно. Высокая мода отдыхает. — Поворачивайся на живот. Будем лечиться. Секундное промедление, но все-таки он послушно выполнил просьбу. Лег вниз лицом и неохотно оттянул резинку штанов — совсем чуть-чуть, настолько, что укол нормально не поставишь. Я убрал его руку и, спустив их до середины ягодицы, тут же почувствовал, как он напрягся, и почему-то вспомнил, что в первый раз, когда я увидел его голую задницу, он совершенно не стеснялся, а даже наоборот — с удовольствием демонстрировал ее мне, самозабвенно подставляя под удары. Я скучал по тому Андрею — с виду такому же скромному студенту, но с чертовщинкой в душе, с горящим неприкрытым обожанием взглядом, со стыдливо опущенными ресницами и пылающими щеками, но приоткрытыми от волнения и удовольствия губами. Вонзил иглу в упругую половинку и почувствовал, как он невольно дернулся. — Вроде боли не боишься? — спросил, нажимая на поршень, вводя лекарство. — Не люблю уколы. С детства, — пробубнил в подушку. — Понятно, — вынул иглу и, зажав спиртовой салфеткой место введения, натянул обратно штаны. — Ну, так что, было больно? — Нет, у вас же рука легкая, — что-то в этих словах такое было, от чего в моей программе безопасности случился глюк. Он же все помнит, все знает, он все еще остается тем Андреем, который с первого дня появления в этом доме пытался соблазнить меня, отдаться без промедления, не сомневаясь, терпел все мои причуды, готовый подвергнуть тело любым экспериментам, лишь бы немного стать ближе. Он же доверял мне, как щенок хозяину, — безосновательно и целиком. Преданный, отзывчивый, пылкий. Я почувствовал, как включенный в моей голове барьер, защищающий его от меня же, крошится в пыль. Не оставалось ни одного адекватного обоснования этому наболевшему «а почему нет?». Ожидание. Нетерпение. Захотелось снова увидеть тот его обжигающий желанием взгляд и почувствовать, как разливается от его прикосновений тяжелое тепло в груди. Он потянулся ладонью к ноющему месту, попытался сесть. Я не дал, сбросил его руку и накрыл ягодицу своей ладонью. — Лежи. Сейчас пройдет совсем. Почувствовал сразу, как он замер. От очевидной неловкости момента спрятал лицо в подушку. А я все продолжал гладить горячей рукой круглую половинку. — Ты почему не сказал, что болеешь? Довел себя до такого. — Я не знал. Голова побаливала иногда. Я таблетку выпью и все, уже нормально. — «Таблетку выпью, и все нормально». Залечил себя. Симптомы убирал, а инфекция распространялась. Нельзя так на себя забивать, взрослый ведь уже. А на самом деле понимал причины, почему ему было сложно распознать свое состояние. Загруженный учебой и мной, совсем один, матери рядом нет, вообще никого, кому не безразлично. А я вчера еще и выставить попытался среди ночи, не подумав, что идти ему, кроме как к брату-олигофрену, совершенно некуда. А Пашке - придурку и уроду - абсолютно плевать на проблемы младшего, да еще и не на все сто родного брата, иначе бы он его на кон не ставил. Освободить решил от трудовой поруки, выгнав, считай, на улицу, да уж — благородство у меня в крови, ничего не скажешь. — Я понимаю, вам все это не нужно. Уколы мне делать, да и вообще по больницам возить. Мы оба знаем: если бы вчера мне не стало хуже, меня бы уже здесь не было. Так что давайте не будем обременять друг друга. Вещи собраны, мне лучше. Я просто уйду, и покончим с этим. Непривычно было слышать от него такое количество слов за раз. — Это ты, конечно, обдуманно все сказал, я понимаю. Но, извини, Андрюш, вчерашний день закончился и забрал с собой мое решение о твоем освобождении. Куй железо, пока горячо. А ты опоздал. Никуда ты теперь не уйдешь, и тему эту лучше больше не затрагивай. — Игорь. Я в вашей жалости не нуждаюсь. Я смогу о себе позаботиться. Не нужно взваливать на себя за меня ответственность. Я взрослый мальчик и знаю, что делать. — Взрослый мальчик довел себя до сорокоградусной температуры и едва не загремел в больницу. Ты серьезно считаешь, что я тебя отпущу сейчас, когда ты едва разговариваешь? Да — я хочу помочь, но это не жалость, просто мне не все равно, что с тобой будет. Не накручивай. Мне не в тягость о тебе позаботиться. Он не нашелся, что ответить, только как-то сильнее вжался в кровать, но руку с задницы убрать не попросил. — Ты скажи мне лучше, откуда у тебя эти синяки на теле? Он обернулся резко. Синие глаза обожгли возмущением, так и кричащим: «Не в свое дело лезешь». — У тебя проблемы, да? — Все в порядке. Я разобрался. — В институте достают? — Доставали, говорю же — разобрался, — он развернулся и отполз к изголовью кровати, обхватив коленки руками, смотрел теперь с вызовом. Видать, тема для него действительно больная. Рука осиротела без его тепла, и я спрятал ее в карман, придвинулся ближе, приняв его вызов. — Не хочется думать, что ты решил меня обмануть. По условиям контракта ложь между нами недопустима. Напомнить штрафные санкции, которые влечет твое враньё? Подействовало. Мой тон и взгляд будто снова включили прежнего Дюху. Он выпрямился, заерзал на кровати, и глаза оживились, будто узнал меня, будто вспомнил наконец, что изначально ко мне испытывал. — Говори правду. Кто это сделал? — Парень в универе. Мой бывший. Достает меня с дружками. Шагу не дают ступить. Пидора из меня выбивают по туалетам. — Почему не сказал мне? — А что я должен был сказать? Что пиздят? Унижают? Какие-то мелкие придурки меня достали? Так тебе же плевать. Ты же сам меня с дерьмом смешал. Думаешь, я страдаю, думаешь, есть дело до них? Я не чувствую ничего. Совсем ничего после того, как ты... Эта ярость и злость на тонких, почти детских чертах не портила их, даже шла. Сорвался, наконец, выплеснул обиду. Слезы дорожками пролегли по щекам, по губам, скапливаясь на подбородке, но они не делали его жалким, скорее, гордым, даже грозным. Слезы затянувшейся боли раненого в душу мальчишки, отравленного моею рукой. Я вытер их с его губ. Он не уклонился, смотрел на меня во все глаза и молчал, будто громом пораженный. — Что, сам себя напугал бравадой? Я не злюсь, не смотри так, — рука опустилась на щеку, я вытер влажную кожу под очками. Он все смотрел, будто не верил, что я к нему именно ТАК, да еще осознанно, прикасаюсь. Взгляд от очков заскользил вниз по острому подбородку к этим, мать их, дистрофичным ключицам. Я сжал в кулак горловину его футболки и рывком притянул к себе. Его руки неловко уперлись в кровать, я почувствовал: он напрягся — комок нервов, да и только. От синевы широко распахнутых глаз закружилась голова. Влажные, слипшиеся стрелы ресниц — прямо в сердце, мокрые губы едва ли не шепчут: «Пусти». — Еще раз утаишь, что достают, — выпорю сам, сидеть долго не сможешь. Дальше терпеть сил не осталось. Я поцеловал на выдохе раскрывшиеся губы. Он задохнулся, но я уже не дал пространства, чтобы отстранился. Рука разжалась, отпуская ворот трещавшей по швам футболки. Пальцы по шее добрались до затылка, зарылись в мягкие волосы. Впервые чувствовать вкус его губ было, как я и опасливо предполагал, слишком приятно. Дорвался, наконец, — мягкие, нежные, отвечающие на поцелуи. Отказывать себе в таком удовольствии, да еще так долго — ну, не идиот ли? Андрей задышал тяжело, обхватил мою шею руками. Горячий такой, всегда таким был. Мне нравилось узнавать его заново. — Мальчик мой… Ладони накрыли упирающиеся мне в грудь коленки и развели их. Он лег на спину, позволяя мне навалиться сверху. И в каждом вздохе, ударе сердца — «Хочу тебя», в каждом выдохе — «Я скучал», в прикосновении рук — «Не отпускай». Поцелуями вымаливать прощение. — Ты останешься. Не могу тебя отпустить, как ни уговариваю себя, не могу. Дрожащие пальцы стягивают и комкают одежду. Кожа пылает, похоже, его горячка вернулась. Он смотрит мутным взглядом, руками трогает моё лицо, будто не верит, что все по-настоящему. — Андрей… Дюша? Ты как? Не отвечает. Лишь тянется за поцелуем, и я не могу отказать. Двигаюсь медленно, чтобы не навредить. Тело его сейчас изменилось, да и в наш первый раз он не слишком-то на атлета походил. Взмокшие волосы прилипли ко лбу. Я вытираю испарину, целую долго и влажно. Сердце его, кажется, стучит уже в моей собственной груди. Не хочу верить, что это и есть любовь, но как-то само собой наступает осознание. Понимаю, что не смогу без него, именно потому не отпускаю, что должен знать каждую минуту, где он и что с ним, чтобы всегда был в зоне моей досягаемости. Именно с ним хочется по-настоящему, оставить на потом игры, а сейчас просто быть всем для него, чтобы заполнился наконец уже мною, чтобы удовлетворил своих демонов, насытился, настрадался и успокоился. Вхожу глубже, и он рывком подается навстречу, хотя ближе уже некуда. Где моё, где его — не понятно и не важно. В эту минуту мы едины, блядь — мутация какая-то. Со мной никогда такого не было, чтобы так сильно, так в лепешку, просто лобовое столкновение. — Не больно? — убираю с лица светлые пряди. Трогаю губы, приоткрытый рот манит, он втягивает мой палец, выпускает, повторяет снова. Глаза закрыты, ресницы дрожат. Впивается мне в спину, сильнее сжимает ногами. Его член зажат между нами, Андрей выгибается и шепчет: — Нет… Хорошо… Продолж…ай. И, кажется, короткое замыкание мне выжигает мозги вместе с сердцем. В груди дыра, там всё горит, когда он так близко, когда я в нем, так глубоко. — Дюха… — обхватываю руками, вжимая в себя. Он трется о мою щеку, хмурится как-то болезненно, часто дышит, и чувствую, как живот становится теплым, скользким и влажным. Рука сама тянется к его члену, сжимает головку, доводя до предела, понимаю это, потому что ощущаю, как острые зубы вонзаются в плечо. Я сам уже почти… почти… Вынимаю, разводя его ноги, и вставив пальцы в горячее, в секунду сжавшееся отверстие, спускаю ему на живот, прямо на его все еще кончающий член. Белые капли смешиваются с моими. Выплескиваю до последнего затянувшееся ожидание, отчаяние, вину, обиду, свое раскаяние, и «прости меня» тоже здесь. Он закрывает лицо руками и запрокидывает голову, пока я на коленях меж его разведенных, длинных ног пытаюсь не провалиться в обволакивающую темноту. И чтобы она не засосала меня, все еще двигаю в нем пальцами, он вздрагивает от каждого проникновения и сжимается плотным кольцом вокруг них. Вытираю головку о его бедро, словно ток проходит по телу — все слишком чувствительно… Слишком за гранью… Веду вверх от ануса, по поджавшимся яйцам, вдоль все еще твердого члена, он скулит себе в руки, не смотрит на меня. Белые волосы на лобке коротко острижены, плоский живот в нашей сперме — блестит и рвано вздрагивает под моими пальцами. Колечко волос под наперстком пупка, чуть выше фиолетовый полукруг. Полоска, пополам разделяющая пресс, продолжается на груди. На тонких дугах рёбер тоже проступают синяки, обвожу пальцами ссадины. Он не дышит. Плоские мышцы, бледно-розовые кружки сосков, больше ни единого волоска. Сжимаю горло — яремная вена заметно пульсирует. — Убью любого, кто к тебе прикоснется. И это так не оставлю. Он будто не слышит, глаза закрыты. — Андрей… — зову по имени, чтобы ярче осознать мою связь с парнем, чтобы он тоже лучше осознал, что между нами произошло. — Смотри в глаза, — приказываю. У него рефлекс уже. Он резко размыкает веки, приподнимается, ищет мой взгляд. — Ты мой теперь — не по контракту. По-настоящему мой. Слышишь? Ты ведь этого хотел? Попадаю в кольцо его рук. — Ты серьезно? — шепчет мне в шею. — Серьезнее не бывает. Прижимает меня крепче и как-то глубоко и рвано вздыхает. — Ты зачем меня так любишь сильно? — Ты знаешь? - голос дрожит, перепуганный, сомневающийся. Запускаю пятерню в волосы, сжимая затылок, чтобы успокоился. — Конечно. Ты не умеешь притворяться. — Мне страшно было, что никогда меня не примешь. А вчера, когда попросил собрать вещи, я понял, что всё… Конец. Я не смогу … — Я приревновал тебя к Артуру и решил, что так будет лучше для нас обоих. — Дурацкое решение. — Я уже понял. — Самое дурацкое из всех. — Знаю. Не отпущу тебя, не проси. — Не буду. Я хочу остаться. — Если только насовсем. — Люблю тебя… тебя одного… — Ты горячий весь, снова. — Я не чувствую. — Ничего. Я о тебе позабочусь. — Скажи, что я нужен. — Ты нужен очень, мальчик мой любимый. Какой же ты горячий.