Жалоба белой лани

А потом все стало происходить очень быстро — быстрее, чем падает камень, быстрее, чем произносится слово. С той неумолимой быстротой, с которой зима сменяет осень. Не один миг — но все равно ничего не успеть. Ничего не поделать и не исправить. Гарри брился, напевая себе под нос. Холодный предутренний воздух бодрил, сила бурлила в крови, как шипучее вино. И теперь он знал, что с ним происходит. Дверь в его покои распахнулась — на пороге стояла Лили в ночном платье. — Мама! — воскликнул Гарри. — Ты сегодня рано! Такая ночь, мама! Лили улыбнулась. Гарри возбужденно рассмеялся, радуясь, что может поделиться своим счастьем. — Мои гончие — лучшие в мире! Я чувствую, это случится — они загонят лань. Она будет моей, я возьму ее уши и подарю Северусу. Знаешь, я читал, уши ланей — ценный ингредиент для зелий, которые… Лили поперхнулась воздухом и побледнела. — Нет, о, нет! Ты не можешь! — севшим вдруг голосом, сипло, будто сражаясь с кошмаром, проговорила она. — Я забыла, но должна вспомнить… Желтые искры стихийной магии окружили ее. — О чем ты, мама? — спросил Гарри, продолжая бриться и задрав подбородок перед зеркалом. — Где твои гончие, Гарри? — Гончие все в лесу, мама, гонят белую лань! С ними загонщики Сириуса, и сам крестный! Ах, какая это охота! — Гарри сиял. — Если бы ты знала! Она белая, как молоко, моя лань! Ай! — Он порезался и прижал к шее платок, отложив бритву. — Вот, представляешь, вляпался в грязь, взял у Сириуса порт-ключ и сбежал на минуту умыться, сейчас закончу и как раз успею… — Гони собак назад, останови их! Я вспомнила! — В ее голосе слышалась паника, она будто боролась с чем-то. — Но почему? Мама, — встревожился Гарри, — что с тобой? — Погоди… погоди до рассвета, Гарри! — Но уже вот-вот рассветет! — Азарт охоты не отпускал его. — Это будет прекрасная добыча! Мои гончие лучшие из всех, верные, самые быстроногие! Эта лань будет моей. Лили ахнула, как от боли. — Это не лань, Гарри, — воскликнула она, и проклятие окончательно запечатало ее уста. Силясь перебороть его, она взялась за палочку. Магия взвилась вокруг мощным потоком, двери покоев распахнул снежный вихрь, хлестнувший Гарри по ногам. Он опешил — никогда он не видел мать в такой ярости, в ее глазах полыхали гнев и боль. — Живо! Останови охоту, сейчас же! — ее голос бил, как пощечина. Гарри побледнел. — Да, мама! — на бегу бросил он и вылетел из покоев, подгоняемый колючим вихрем. Вскочив в седло, он ударил коня пятками, и тут охотничий рожок пропел в третий раз. Лань загнали. И Гарри был готов поклясться, что то были его псы. Гарри летел сквозь лес быстрее, чем когда-либо его гончие, быстрее ветра. Но он опоздал. Первые лучи солнца начали окрашивать небо красным. Гончие окружили белую лань, красноухий Энгус вцепился ей в горло, остальные кусали за грудь, за ноги. Гарри невольно испытал вспышку восторга, яркого, как молния: его лань поймана! Его псы загнали этого чудного зверя! Теперь она принадлежит ему! Сириус, улюлюкая, привстал в стременах и выпустил стрелу, пронзившую белую грудь. — Где ты бродишь, Гарри, она едва не ушла! — воскликнул он. — Питер, режь ее, скорее! Кинжал ловчего блеснул серебром, словно рыбка, — и лань с перерезанным горлом осела на землю. — Чудо, чудо! — закричал ловчий. — Смотрите, смотрите все! Лань уже почти затихла, кровь собралась лужей вокруг шеи. Воздух вокруг нее плыл и плавился, будто вокруг костра холодной ночью. Шерсть на загривке удлинялась и темнела. Озеро вслед за небом наливалось багрянцем. — У нее черные глаза! У лани глаза цвета ночного неба и черная грива! — воскликнул ловчий. — Полюбуйтесь! — Чудо! Черноглазая лань! — закричал Сириус и подбросил свой кинжал высоко в воздух. — Гарри, твои собаки загнали для нас чудо! — Чудо, чудо! — подхватили слуги, подняли шелковые знамена и снова затрубили в рожки. — Разделай ее для пира скорее, — повелительно взмахнул рукой Сириус. — Скоро мы насладимся на пиру чудесной добычей! Застыв, как в столбняке, скованный ледяным ужасом без имени, Гарри смотрел, как гаснут ставшие знакомыми черные глаза, как ловчий вскрывает грудную клетку, вырезает сердце и швыряет его на землю, под нос его лучшему, самому быстрому псу с красными ушами. Клинок Гарри оказался быстрее его разума — он не помнил, как оказался на земле, как перерезал Энгусу горло и спрятал в ладонях горячее, сочащееся кровью сердце. Оно билось в его руках, рвано пульсируя. Снова. И снова. Оно не прекращало биться. Как сквозь туман доносились до него возгласы Сириуса и Питера, гомон слуг. Слова его матери еще звучали в ушах, а черные глаза чудесной лани, которая на рассвете начала превращаться в его Черного человека, смотрели прямо на него. — Отдай мне глаза, — велел он ловчему, не слыша своего голоса. Опустившись на колени, он сам срезал черную гриву, завязав ее в узел. Сложил в охотничий кожаный кошель мягкий, скользкий, запачканный кровью шелк волос, черные глаза и теплое бьющееся сердце, затянул завязки и спрятал его на груди. Вопреки всему, жизнь, яростная и упрямая, билась в неутихающем сердце, светилась в глазах, в сплетении волос, будто бы не было ей никакого дела до того, в какую плоть она заключена. Кошель был тяжелым, как камень, и горячим. Не оглядываясь и ничего более не говоря, Гарри развернулся и пошел прочь.