Жалоба белой лани

Неделя шла за неделей в маленьком домике в лесу. Рана Гарри воспалилась, пока он спал, и заживала дурно. Он истратил на нее остаток подходящих зелий из аптечки, но все равно прихрамывал, когда пытался ходить. Не то чтобы он много ходил. Гарри казалось, что он так и не проснулся. Что все еще спит, полумертвый от усталости. Мир выцвел, звуки доносились до него, как сквозь вату. Он постепенно подъедал запасы и не чувствовал вкуса еды. Воздух перестал насыщать его, порой он останавливался, задыхаясь, в панике пытаясь вдохнуть хоть глоток, как будто Гермиона снова произнесла заклинание создания Проводника. Как будто его сердце выпорхнуло у него из груди синей бабочкой и осталось там, в комнате под тяжелым земляным потолком, под красной льняной тканью. И билось там, с каждым часом все реже. Гарри старался исполнять обещания. Он связывался с друзьями, нарочно садясь подальше от окна, чтобы зеркало оставалось в тени. Воспоминания о них побледнели, он видел их, как будто сквозь тусклое грязное стекло. Рыжие волосы Рона, яркие глаза Гермионы — все было словно испачкано в золе, выцвело, отодвинулось вдаль. Гарри не хотел бы встретиться с ними лицом к лицу — боялся, что зола, в которую обратилась его память, могла бы серой пылью осесть на его друзей. Поэтому день за днем он коротко говорил: все в порядке, да, просто нужно освоиться, нужно подождать, все нормально, нет, просто хочется еще побыть одному. Возможно, его в конце концов просто забудут. Или он привыкнет к этой серой мгле вокруг и внутри. Или забудет, что когда-то было по-другому, и тогда будет уже все равно. Об охоте, своих гончих и прекрасном замке с подземельем, с лабораторией, с алхимиком, который прислонялся лбом к дубовому стволу, сжимая его плечи, он помнил каждую минуту. Но эти воспоминания, будто накрытые непроницаемым колпаком защитных чар, больше не принадлежали ему. Они отдалились, как чужая сказка, замкнутая в стеклянном шарике. Может быть, там же остались его сердце, его дыхание, вкус пищи и воздух. Жаль, отстраненно думал Гарри, что себя нельзя собрать воедино из осколков, как разбитую вазу, просто сотворив чары восстановления. В конце концов, желание его сердца было исполнено, и Северус вернулся к жизни. О прочем он и не думал — и теперь нечего было ждать. Он заплатил требуемую цену. Может быть, к этому и можно притерпеться, продолжать существовать, — разве мало в мире разбитых сердец и расколотых жизней? По крайней мере, его душа была отдана не зря. Понемногу начал таять снег, проглядывала темная земля, укрытая опавшими листьями. Гарри ковылял к терновым деревьям, всматривался в глубину леса, отгороженного от него шипастыми ветвями, и возвращался в дом, смотреть на горящий в печи огонь. Просто смотреть, без мыслей, без воспоминаний, без чувств. * Однажды под вечер его одинокое созерцание огня было прервано. Со стороны дороги послышались торопливые шаги и человеческие голоса. Поднявшись, Гарри вышел на крыльцо, чтобы встретить гостей. К нему шагал огромный, похожий на медведя мужчина, заросший бородой по самые глаза. Он сопровождал серую от усталости молодую женщину с осунувшимся от горя лицом. — Господин мой, господин отшельник, помогите! — тонко воскликнула она. — Дочка у меня! Задыхается! Вы ведь маг, вы все можете! — Вот, дите болеет — басом пояснил человек-медведь. — А я лесничий здесь, знаю, вы поселились. Вдруг поможете? Помрет ведь, — махнул он рукой. — Я не целитель, — голос отвыкшего от разговоров Гарри позвучал хрипло, — но посмотрим, что смогу сделать. Несите ее сюда, в тепло. Гарри указал на свой единственный стол, и женщина распеленала ребенка. Личико девочки было посиневшим, она едва дышала, с трудом вдыхая воздух. У нее был сильный жар. — Она кашляла? — Да, господин, но обычно, как все кашляют, а потом вдруг вот… Гарри судорожно вспоминал все, что он успел узнать о магическом целительстве. Крохи. Споить ребенку хотя бы укрепляющее зелье не представлялось возможным — в ее горло едва проходил даже воздух. В полном замешательстве он вспоминал Молли и ее детей, младшую сестру, которая, кажется, тоже болела чем-то таким, но лекари, сведущие в чарах, всегда были рядом. Кашель, жар, затрудненное дыхание — круп? Это же маггловская болезнь. Но ведь это же и есть магглы! Гарри встряхнулся и попытался унять волнение. Каждый вдох давался малышке с трудом, она пыталась кашлять, со свистом выталкивая что-то из горла. Гарри пришла в голову единственная здравая мысль — если ей что-то мешает дышать, нужно это убрать. Если не предпринять что-нибудь прямо сейчас, она умрет прямо у него на столе. — Запрокиньте ей голову! — велел он матери и, поднеся волшебную палочку к открытому рту, направляя ее прямо в горло, сосредоточился и четко произнес: — Эванеско! Девочка со свистом втянула воздух и громко заревела. — Так-то лучше, — выдохнул он. Теперь дело за зельями. Зелье от лихорадки, укрепляющее... Какое счастье, что у него предусмотрительная подруга! Еще час они тихо сидели, наблюдая, как выравнивается дыхание больной девочки. Хагрид — так звали лесничего, рассказывал, что он смотрит за здешними лесами, и что их деревня далеко. — Как же вы добрались? — Ну... — великан смутился. — У меня есть свои способы. Я не волшебник, но кое-что могу! — Вот и хорошо. — Гарри не было дела до чужих тайн. Он коснулся губами лба девочки: — Лихорадка спала. Думаю, с ней теперь все будет в порядке. Женщина долго благодарила Гарри, попыталась упасть на колени, немало его смутив, но в конце концов они ушли, и он с облегчением лег спать, успев лишь мимолетно удивиться, что люди узнали о нем и о том, что он маг. * С тех пор Хагрид захаживал раз в неделю. Сначала чтобы рассказать, что девочка пошла на поправку и передать благодарность матери: хлеба, дюжину яиц и немного крупы. Потом поведать, что девочка уже вовсю бегает и снова передать хлеба. Гарри скоро привык к нему. Хагрид был неразговорчив, и они порой сидели молча, прихлебывая чай, которого, благодаря предусмотрительности Гермионы, у Гарри было вдоволь. Лесничий ни о чем не расспрашивал, только часто сетовал, что такой молодой да ученый юноша — а уже отшельник. — Да уж, нашли ученого, — хмыкал Гарри и надеялся, что в той деревне больше никто не заболеет так, чтобы прибегать к помощи мага. После происшествия с девочкой он осознал, насколько плохо был осведомлен о методах врачевания. На всякий случай он попытался освежить те начатки зельеварения и науки о травах, которые отложились в голове. Обнаружив на заднем дворе у колодца заросшие грядки, на которых уже понемногу зеленела смешанная поросль, он занялся поисками знакомых растений. Приглядевшись, он узнавал то одно, то другое, и немного воспрял духом. Нагнувшись, сорвал один листик горько пахнувшей травы и будто погрузился в дремоту. Шум ветра в кронах, потрескивание старого дома — все слилось в единый мелодичный гул и отдалилось, и Гарри почувствовал, как соки движутся по стеблю, как трутся друг о друга нежные листочки и нашептывают ему, что это за трава и как ее можно использовать. — Я могу так, и так, и еще вот как, — кажется, рассказывало ему каждое растение, словно листы пергамента со столбцами свойств вставали перед глазами. Божье дерево — погрузить в сон, переходящий в смерть, горькая полынь — вытравить плод или приворожить, прострел — охладить в сердце всякую страсть, боярышник — навести проклятие на семью, во дворе которой растет дерево… Ни одного обещания вылечить, защитить или укрепить Гарри не мог услышать или вспомнить, как ни старался. Кажется, все исцеляющие заклинания испарились у него из памяти, а огород был засажен одними ядовитыми растениями. Гарри бы испугался, если бы у него остались силы. Подумав о темных сторонах магии, которые открывались перед ним сами собой, он окружил свой дом широко расставленными чарами отвлечения внимания, оставив доступ только для Хагрида. Он попробовал привести в порядок сад, но даже сорняки наполняли его разум шелестящим шепотом, а сердце — горечью, и он забросил это занятие. День за днем он занимался рутинными делами, почти не используя магию. Доставал воду из колодца, грел ее, брился (после того, как Гермиона, увидев через зеркало его отрастающую бороду, так переполошилась, что едва удалось отговорить ее от немедленной аппарации), готовил нехитрый завтрак, подметал, пытался немного прогуляться, потом снова доставал воду… Каждый день подходил к концу, и каждый вечер Гарри испытывал облегчение, засыпая. * — Господин, а вот и праздничный пирог для вас! — Хагрид, как всегда, постучал не в дверь, а в столб, поддерживающий крышу, и Гарри привычно подумал, что в следующий раз старая древесина точно не выдержит. — А, Хагрид, сейчас заварю чаю. Лесничий разложил на столе большой пирог. — С курятиной, свежим луком и яйцами, нынче же Остара, день сравнялся с ночью. — А… — Гарри оглядел пирог и решительно подвинул его к Хагриду: — Ты ешь сам. Я не ем мяса. — Ох, как же, такой молодой… — завел привычную жалобу Хагрид. — Ну может, хоть капелюшечку со мной выпьете, раз праздник? Гарри кивнул. Хагридово пойло, кажется, могло растворить жестяные кружки. У Гарри потекли из глаз слезы, и он спешно запил едкую настойку чаем. — Ну нынче весна, — расчувствовался лесничий, — и вот что скажу — необыкновенная она, весна эта! Вон травы как пошли в рост! Клевер у вашего дома — аж пружинит под ногами! А еще видел я чудную животинку. Лань, безрогая, белая, что твои облака! Не подпускает, правда, я только издалека видел. Гарри замер. — Вот сегодня недалеко отсюда и видел. Может, и вам повезет. Ну, за ваше здоровье! * Теперь Гарри начал видеть сны. Сны, после которых он просыпался на смятых простынях, мокрых от слез, семени и крови. Проснувшись, он не мог больше уснуть. Зализывал прокушенную губу, накладывал очищающее заклинание, перевязывал снова открывшуюся рану на бедре, одевался и выходил на улицу. Зябко вздрагивая, он обходил сад и пускался по лесу наугад. Во сне он был гончей. Белой гончей с красными ушами. Несся вперед сквозь снег, сквозь лай других собак и лунный свет, его манил запах, слаще которого не было ничего. Пьяный погоней, он был живым как никогда. Белизна вокруг окрашивалась алым, и Гарри просыпался. Хромая, он бродил по темному лесу, и ему казалось, что с неба над головой несется железный звук зовущих охотничьих рожков и лай псов. Раскаленные добела звезды созвездия Гончих мчались, и его белый Энгус, пес с красными ушами, возглавлял свору. Он чувствовал себя живым, больным, жаждущим и знал, что жажда никогда не будет утолена. Кровь сочилась из его раны — и ему становилось немного легче, как будто с ней выходили тоска и вина, терзающие его день и ночь.