Light-Blue

Pov Фанни

      Я не могла вспомнить ни единого момента, когда испытывала такую сильную боль. Ничто не стояло рядом с этим пожирающим изнутри чувством. Я перебирала в голове обрывки воспоминаний, которые раньше заставляли меня подолгу плакать и заставлять жалеть о собственном существовании. Однажды Глория в очередном приступе ярости, рвущая и мечущая, озлобленная на все вокруг, начала кричать на меня за то, что я взяла ее лак для ногтей. Такая мелочь, абсолютно, вроде, глупая, но ее голос был таким громким, что я боялась ее тогда. Мне было всего одиннадцать, а она кричала мне в лицо, как меня ненавидит и какой ненужной и никчемной я являюсь. Я была ребенком, а Гло полной дурой, и я все еще злилась на нее за тот поступок, вроде бы, мелочный, но засевший мне в душу черным пятном. Я чувствовала себя так ужасно из-за того случая несколько недель. С тех пор я всячески избегала свою сестру, и не помнила, когда говорила с ней в последний раз. Тогда я свалила все на ужасный характер Глории, постепенно переставая из-за этого переживать. Иногда я начинала рассказывать маме что-то за ужином или когда по утрам мы сталкивались на кухне. Тогда я говорила оживленно, пытаясь хоть как-то заинтересовать ее, равнодушную ко всему, если речь, конечно, не шла о ее собственной персоне. Но она никогда мне не отвечала. Поначалу, она, конечно, пыталась сделать заинтересованный вид, но со временем ей становилось невыносимо скучно, и она уходила, не произнося не слова. Так у нее появилась привычка игнорировать не только меня, но всех остальных. И я оправдывала эту ее жуткую невнимательность нежеланием замечать меня или слушать.       Теперь же, когда, мне, наконец, стало абсолютно понятно то, что никто меня не ищет, и когда этот факт окончательно зацепился за мои мысли, я осознала это полностью. Я с самого начала догадывалась, что моя семья не станет меня искать, но сейчас окончательно приняла этот факт, и это признание самой себе сшибло меня с ног окончательно, забив до самого основания. Обида, подобно огромной ледяной волне, накрыла меня с головой. Люди, которые, кажется, ничего не значили для меня, в одно мгновение стали значить так много, что я едва могла вынести это предательство. Я любила их, не смотря ни на что, даже если не хотела этого понимать, их же сердца, наверняка, уже избавились и от моего образа, и от напускного чувства потери. По радио снова передавали объявление о моей пропаже, и я подумала, как много времени прошло с того момента, как я исчезла из жизни моей семьи. Мне не хотелось произносить эти слова вслух, ведь «моей семьи», на самом деле, никогда не существовало. Мой разум прогнал по кругу эту мысль несколько раз, и до меня, наконец, дошло… Я выронила чашку из рук, не услышав, как она вдребезги разбилась о пол. Слишком тяжело было заплакать. Я понимала так же, что в тех чувствах, которые я испытывала с самого первого дня, когда оказалась в машине, не было ничего кроме страха. И тогда я не могла понять, что это были за эмоции, сейчас стало ясно — лишь страх. Словно электрический разряд, голос Найла заставил меня вырваться из своих мыслей, которые пожирали мой мозг изнутри.       — Какого хрена, Фанни?! — так сложно было выдавить из себя хоть слово в эту секунду. Так сложно сказать хоть что-нибудь, когда осознание собственной обреченности селится в тебе, теперь уже навсегда. Я никогда не поступлю в колледж, у меня не будет первой любви, не будет первого поцелуя, первого секса, не будет свадьбы — ничего этого. Все мои мечты и планы на будущую жизнь испарялись один за другим будто миражи, и не было смысла за них хвататься. Вся жизнь вдруг раскололась, как эта выскользнувшая из моих рук чашка: на мелкие осколки, которые уже не склеить между собой. Все стало как будто паззлом, кусочки которого никогда не соединятся вместе. Я наклонилась, чувствуя, как перед глазами все плывет, будто в тумане, собирая осколки, даже не взглянув на них. Физическая боль от порезов не приходила, я не чувствовала, как поранилась. Закончив с кусками стекла, я отправила их в ведро, захлопывая дверку тумбы и пачкая ее собственной кровью. Найл позволил мне делать это, хотя видел, что осколки резали мне руки. И я ненавидела его в этот момент, но никакая ненависть к нему не могла сравниться с тем отвращением, что я чувствовала к своим родственникам. Кусая губы, я пыталась представить, что это все кошмар, но я не могла убедить себя в этом, ведь он не кончался.       — Отомри, наконец! — Найл дернул меня за локоть, заставляя сесть на стул. Его все это раздражало и злило, ведь он не понимал в чем дело, хотя, наверное, таким как он на все наплевать. Парень залил ранки перекисью, которая пенилась и шипела, -что, черт возьми, с тобой?!       — Я просто все поняла… — найдя в себе силы, чтобы ответить, произнесла я. Я привыкла к тому, что мой голос дрожит, но разве он мог на столько измениться?       — Что все? — голос Найла звучал раздраженно, как, собственно, и всегда. Разве что, иногда он становился совсем безразличным, как будто под колпаком. Я не могла объяснить:       — Все.