Light-Blue

Pov Найл

      Моей сестре было семь, когда ее не стало. Она была чудесной, милой девчонкой со звонким смехом и любопытным взглядом. Все всегда говорили, что мы с ней безумно похожи, и мне нравились эти слова, ведь я души в ней не чаял. Ее звали Марджи, и я никогда не считал это имя ей подходящим. Мне хотелось назвать ее Венди или как-то еще, но родители слушать меня не стали, едва ли обратив внимание на мое желание. Она родилась жарким летним днем, когда, казалось, даже воздух плавился. Раскаляясь, солнце беспощадно палило, а на небе не проплывало ни облачка. В такую жару хотелось просто уехать куда-нибудь на север, но я ехал с родителями в больницу, отбросив все мысли о духоте и плавившемся воздухе. Тогда мне только исполнилось семь лет, и я желал появления своей младшей сестры так сильно, на сколько себе мог позволить это ребенок моего возраста.       Я не назвал бы моих родителей внимательными, но соврал бы, если бы назвал их равнодушными. Они любили меня, насколько могли, иногда бывали эгоистичными и несправедливыми, но все мы люди, и у всех свои недостатки. Маме было двадцать, когда она родила меня, но сначала она хотела сделать аборт. Наверное, ей следовало бы поступить так, как она хотела. Отец отговорил ее, они поженились, и даже несмотря на то, что их познания в воспитании ребенка были нулевыми, они все равно старались. И я вырос таким, каким вырос. Их вины не было в том, что я был тихим, осторожным и угрюмым ребенком. Я не улыбался незнакомцам, и в детском саду почти никто со мной не общался. Странный. Так меня называли. Но родители все равно продолжали любить меня таким, каким я был: не улыбающийся на камеру, не играющий с другими детьми, молчаливый, все время в своих мыслях (как будто маленький мальчик мог правда думать о чем-то серьезном и так глубоко погружаться в себя). Мы были обычной семьей: папа, мама и я. Я рисовал им глупые рисунки, они хвалили меня за них и за всякую прочую ерунду вроде куличиков из песка, которые мне так нравилось делать. Повторюсь, они любили меня. И моя ответная любовь была в сто раз сильнее.       И так было целых семь лет. А потом появилась Марджи. Ей уделяли много времени, так много, что на меня его не оставалось. Я был не глупым ребенком, и понимал, что она еще совсем малышка, и ей нужна забота больше, чем мне, поэтому я не обижался на маму с папой. Я просто ждал, когда смогу разделить их внимание со своей сестрой. Мама была просто в восторге от своей дочери, на ее лице появлялась счастливая улыбка при одном только взгляде на нее. И каким бы умницей я не был, у меня не получалось не ревновать, это чувство обделенности зародилось именно тогда, когда жизнь младшей дочери Хоранов только началась. Марджи подрастала: она научилась ходить, говорить, могла кушать самостоятельно. Она росла красавицей, я видел это, и родители рассказывали это всем при любой возможности. И я постепенно отошел на второй план, но это произошло незаметно даже для отца с матерью. Для них я, вроде как, уже вырос, на тот момент мне было пятнадцать лет. Теперь их солнышком была сестра, и для меня она была им тоже.       Она любила кататься на велосипеде, рисовать, танцевать — да, все на свете! И я любил кататься вместе с ней: она ехала сзади, я впереди. Девочка забывала о правиле «смотри на дорогу», когда становилась слишком веселой во время нашей езды, поэтому я всегда ездил перед ней, на всякий случай. Марджи была такой счастливой в такие моменты: ее каштановые волосы развевались от ветра, она хохотала, улыбалась, пыталась ехать с одной рукой и вовсе без рук. Она выглядела очень забавно и умилительно, и в такие моменты я был готов смириться с тем, что она забрала все внимание родителей к себе, лишь бы вечно любоваться этим умилительным зрелищем. И я бы до сих пор навещал их каждые выходные, мы бы сидели все вместе, и Мардж бы уже исполнилось пятнадцать, как мне тогда. Но всего этого не могло произойти, ведь, когда моей сестре было семь, ее не стало, точнее, я ее убил.       Она ехала на велосипеде прямо рядом со мной, я копался в своем плеере или что-то вроде этого, эти моменты были стерты из моей памяти, ведь то, что случилось через несколько минут, могло и вовсе стереть все остальные воспоминания в моей жизни. Марджи уехала вперед, и именно тогда я в последний раз услышал, как она смеется, ее девичий звонкий смех разносился по всей улице, летя за ней, словно невидимый шлейф. Когда я посмотрел вперед, она уехала уже достаточно далеко, быстро крутя педали, почти теряя управление. Ей немного оставалось до перекрестка, и, кажется, в то мгновение я почувствовал, что ей грозит опасность, серьезная, очень серьезная.       — Марджи, стой! — сейчас мой детский голос звучал так неясно в моей голове, но я помню, что кричал так громко, как только мог. Я ехал за ней, разгоняясь изо всех сил, выкрикивая ее имя, но она меня не слышала, не желала слышать, ей было весело, и я не интересовал ее в тот момент. Мои слова проносились мимо нее, словно она находилась в огромном звуконепроницаемом шаре. -Марджи!       Она все еще смеялась, когда с бешеной скоростью из-за угла повернула машина, не замечая маленькую девочку на дороге. Моя сестра не успела испугаться, она продолжала смеяться даже за секунду до своей смерти. Джип врезался в велосипед с такой силой, что Марджи подбросило в воздух на несколько метров, она пролетела над землей, и упав, проехала по асфальту, оставляя за собой кровавые следы. Ее детские кости хрустнули, ломаясь, когда ее тело рухнуло на дорогу, словно большая тряпичная кукла. Я ничего не понимал в тот момент, не мог смириться с тем, что только что увидел. Волосы на голове встали дыбом, а мурашки бегали по телу без остановки, меня как будто парализовало. Я смотрел на свою сестру, больше непохожую на человека, скорее на кусок мяса. Ее руки и ноги неестественно отбросило и изогнуло, части лица больше не было, она полностью стерлось об асфальт, на котором разрастались темные лужи крови. Но у меня в голове не было ни одной мысли. «Та девочка, что ехала рядом со мной сейчас? Нет, что за бред, такого не может быть…» Единственное, что вдруг проскочило и тут же погасло во мне. Я стоял так, кажется, несколько часов, не в состоянии моргнуть или двинуться с места, закричать или закрыть глаза, чтобы не видеть то, что было перед моими глазами тогда.       -Что ты сделал с моей дочерью?! — бешеный крик моей рыдающий матери заставил меня повернуть голову, чтобы увидеть ее заплаканное, красное лицо. Она содрогалась от рыданий, закрывая рот руками, и ее вопли заполняли улицы также, как заполнял их смех Марджи этим утром, — Что ты с ней сделал?! — она подбежала ко мне, вцепившись пальцами в мои плечи, и начала трясти меня, чтобы я ответил, но я не мог. Она ударила меня один раз, второй, третий, отец оторвал ее от меня, снова ударил меня по лицу. Тогда я не понимал ничего, но позже осознал, что они обвинили в ее смерти меня. Я осознал это, а когда вернулся домой, мне стали говорить об этом каждый день, каждый час, каждая их реплика обвиняла меня в смерти Марджи. Они постоянно кричали, внушали мне, что я убил ее! Хотя знали, что я не делал этого, знали, как я любил ее. Мать кричала, как ненавидит меня, отец говорил, что мое появление было ошибкой, что он всегда так думал. И я совсем перестал говорить. Мои родители вонзали мне ножи в сердце так глубоко, что проткнули его насквозь, и теперь, а нем зияла огромная дыра. Раненное сердце вылечить можно, а пустое место, которое вскоре осталось от моего, нельзя. Они убивали меня день за днем своими словами, и боль была настолько сильной, что сил заплакать у меня просто не было. Я лежал на кровати, закрывшись в своей спальне, и слушал, как они перемывают мне кости за «семейным» ужином. Я сгнивал заживо, начиная с головы, разрывающейся от воплей и душащих меня мыслей.       Это кошмар смог стать еще ужаснее, когда меня положили в лечебницу, теперь я страдал физически, страдал морально, но я не был сумасшедшим, не смотря на все попытки убить себя, кошмары и вечное молчание. Я был не сумасшедшим, я был жестоко убитым изнутри, в этом разница, но никто ее не видел, никто, кроме меня самого. Люди всегда меняются после того, как испытывают боль. Но после того, через что прошел я, разве могла хоть единственная клеточка в моего тела стать прежней?