Искупление

Прошло еще несколько дней. Локи медленно шел на поправку. Швы были сняты, синяки и ссадины почти рассосались, но трикстер по-прежнему был еще очень слаб. Он практически не вставал с постели, предпочитая лежать, отвернувшись лицом к стене, или сидеть, прислонившись к спинке кровати, обхватив себя тонкими руками и закрыв глаза. Тор изо всех сил старался растормошить его, рассказывая последние новости, поступающие из-за стен Башни, и притаскивая ему стопки книг и газет самого разнообразного содержания. Он даже упросил Старка установить в их комнате телевизор, чтобы хоть как-то отвлечь брата от тяжелых воспоминаний. У Тора и у самого на душе лежал тяжкий груз – гибель всего, что он когда-то знал и любил, наложила свой отпечаток на его сознание. Бесследно исчезли бравада и хвастовство, которые некогда так раздражали Локи; сейчас Одинсон чаще всего был тих и задумчив. Лишь изредка он становился похожим на себя прежнего, когда пытался расшевелить трикстера и вернуть на его губы столь привычную язвительную усмешку. Но все было напрасно. Локи оставался практически безучастным ко всему, что происходило вокруг него. Он больше не плакал, не кричал, не обвинял никого, он просто молчал, лишь изредка отвечая на задаваемые ему вопросы. Тору не удавалось даже разозлить его - на все его попытки вывести Лафейсона из себя трикстер отвечал равнодушным взглядом и снова отворачивался к стене. Локи надолго уходил в себя, все глубже погружаясь в свою боль и отчаяние. В такие минуты Тор знал, что он снова и снова проживает в уме страшные события, произошедшие с ним. И он отступал, отступал, будучи не в силах разделить боль своего брата, на которую он же в порыве гнева его и обрек. Но так не могло продолжаться вечность. Однажды Одинсон, осторожно присев на край кровати Локи, тихонько тронул его за плечо. - Спишь? – спросил он. Локи, помедлив, покачал головой. – Поговори со мной, брат! Хватит держать свою боль в себе! Локи медленно повернулся к нему. - Поговорить – о чем? – спросил он ничего не выражающим голосом, глядя Громовержцу в глаза. – О том, что со мной происходило в ссылке, ты уже знаешь. Может, ты хочешь подробностей? Хочешь, чтобы я в красках описал тебе, как надо мной издевались? Или ты хочешь знать, как я счастлив оказаться здесь во власти людей, которых недавно пытался уничтожить? И как я рад, что моя сила, моя сущность, навсегда покинула меня, превратив в беспомощного калеку? – Голос Локи сорвался, и он замолчал. Но для Тора этого было достаточно – стена ледяного отчаяния, которую его брат возвел между собой и окружающим миром, дала трещину. - Я хочу знать все, - с нажимом сказал он, спокойно глядя в полубезумные глаза трикстера. И того вдруг прорвало. Прорвало, словно плотину, снесенную мощным, ничем не сдерживаемым потоком воды. Начав говорить, Локи уже не мог остановиться. Он выплескивал из себя все самое тайное, страшное и гниющее, медленно уничтожающее его тело и душу. Словно вскрывая воспаленную рану, он описывал череду страшных событий перенесенных им за последний месяц. Описывал, как и обещал – во всех подробностях и в красках, заново переживая весь прожитый кошмар. И чувствовал, поговаривая вслух каждое слово, как отступает боль, сковывающая его разум, и как свободнее бьется сердце, избавляющееся от оков глухого отчаяния. Тор слушал молча, не перебивая, и чем дальше рассказывал Лафейсон, тем тяжелее становилось у него на душе. Особенно страшным было то, что обо всех пережитых ужасах Локи рассказывал ровным голосом, почти не меняясь в лице. А в душе Тора в этот момент тугой спиралью начинала закручиваться ненависть. Эта ненависть поселилась в сердце Громовержца уже давно, еще когда они с братом покидали разрушенный Асгард, и сейчас она обрастала новыми слоями. А Локи все говорил и говорил. Тору иногда хотелось зажать уши ладонями, чтобы не слышать этого размеренного голоса, и закричать, перекрывая свои мысли и усмиряя разыгравшееся воображение. Он не обращал внимания, что по его лицу текут слезы, а когда заметил, то не стал их прятать и тем более сдерживать. Локи был сейчас единственным, что связывало Одинсона с прежней жизнью, и пережитое его братом в изгнании полностью лежало на совести Громовержца. И от этой мысли Тору становилось еще тяжелее. А Локи, чувствуя, какую боль причиняют ему его слова, с плохо скрываемым злорадством рассказывал теперь о событиях, произошедших непосредственно перед тем, как Тор нашел его в темном подвале, замученным до полусмерти. Когда он закончил, Тор долго сидел молча, низко опустив голову, а Лафейсон с вызовом смотрел на него. Наконец, Одинсон поднял глаза, вытер рукой слезы с лица и глянул на брата. На мгновение ему показалось, что перед ним сидит прежний Локи, высокомерный и надменный. - Ты услышал все, что хотел? – холодно поинтересовался трикстер. - Я хочу взглянуть, - хрипло сказал Тор. Локи посмотрел на него долгим пристальным взглядом и медленно повернулся, открывая Громовержцу исполосованную спину. Рубцы почти затянулись, но выглядели по-прежнему ужасно. Тор протянул было руку, но тут же отдернул ее. - Можешь потрогать, - разрешил Лафейсон. – По сравнению с остальным – там уже не больно. Тор нерешительно коснулся его плеча, медленно провел пальцем вниз по спине, чуть касаясь багровых шрамов. - Нравится? – словно издеваясь, спросил Локи. – Красиво, правда? Ты ведь причастен к этому, хотя это не в твоей руке был тогда хлыст, и не ты насиловал меня каждую ночь… - Локи, я все исправлю, - сдавленно прошептал Одинсон и неожиданно коснулся одного из рубцов губами. Локи вздрогнул, но не отстранился. - Насмотрелся? – лишь тихо спросил он, снова поворачиваясь к Громовержцу лицом. Вместо ответа тот осторожно взял его руку и прижал к своей щеке. Тор ждал, что Локи выдернет свою ладонь из его пальцев, снова отвернется, замкнувшись в себе, но ничего такого не произошло. Локи не отнял руки, он сидел, не шевелясь, и смотрел на брата изучающим взглядом. - Прости меня, - выдохнул Тор в холодные пальцы, которые он держал сейчас у своей щеки. – Прости… Это все, что он мог сказать. И, в неожиданном порыве, Одинсон наклонился и крепко обнял Лафейсона, осторожно прижав к своей широкой груди. Но Локи не обрадовался этим объятиям и мягко отстранил Тора от себя. - Уже ничего не исправить, - просто сказал он, глядя в его глаза. - Нет, - горячо возразил Громовержец. – Не говори так. Ты обязательно поправишься, ты сейчас просто сильно устал. Тебе нужен отдых… А потом мы найдем способ отомстить Магам за тебя и за наш мир! Локи с сомнением посмотрел на него и ухмыльнулся: - И каким образом, хотелось бы знать? И как мне вернуть свою силу, если мы застряли в мире, напрочь лишенном магии? - Я пока не знаю, но мы обязательно что-нибудь придумаем! – жарко произнес Тор. Впервые за много дней Локи улыбнулся. Тор был такой наивный, совсем как в далеком детстве. Но улыбка трикстера быстро померкла от воспоминаний о прежней, такой далекой сейчас жизни.. - Я действительно устал, - сказал он. – И мне всё ещё больно… Я лягу, хорошо? Тор помог ему опуститься на подушки. При этом от его взгляда не ускользнуло, как трикстер болезненно морщится, устраивая разбитое тело на постели. - Локи, слушай, - Тор нерешительно замялся. Лафейсон открыл глаза. – Ты только не отказывайся сразу, пожалуйста… Одинсон помолчал, затем продолжил: - Брюс знает о том, что тебе пришлось пережить. Ну… Там, в замке…И Старк, видимо, тоже… - Зачем ты им все рассказал? – возмущенно воскликнул Локи, резко садясь на постели и задыхаясь от пронзившей все тело боли.- По-твоему, мало мне унижений? Тор смутился: - Я не рассказывал им, но Беннер… Ты был в таком плачевном состоянии, и ему пришлось очень тщательно осмотреть тебя. Он врач, притом хороший, и от него ничего не могло укрыться… Но ты не переживай, он очень тактичный, и ни словом об этом не обмолвится! - О Старке такого не скажешь, - вздохнул Локи. - Это будет для него лишним поводом для насмешек… - Локи, не думай об этом, - сказал Тор, кладя руку на плечо брата. – Я всегда буду рядом и не позволю никому насмехаться над тобой. Лафейсон слабо улыбнулся, и Громовержец продолжил: - Так вот, Брюс несколько раз в день приходил осматривать тебя и обрабатывать твои раны. Хоть он и не разговаривал с тобой, но видел, как ты мучаешься. Он постоянно давал тебе обезболивающее, чтобы ты меньше страдал, ухаживал за тобой. Поверь, Локи, он очень хороший человек. И … еще он принес вот это, сказал, что это тебе понадобится… Учитывая характер твоих повреждений… - Тор встал, подошел к столу и взял с него небольшой тюбик. - Что это? – настороженно спросил Локи, смутно догадываясь о назначении его содержимого. - Это лекарство, мазь, чтобы быстрее заживало… Ну, понимаешь?.. Там… - Одинсон опять смутился и замолчал, не зная, как продолжить. – Так что, если тебе больно, давай… Я помогу… Ну… - Ты издеваешься? – зашипел Локи, и на глазах у него невольно выступили слезы. – Да я в жизни никого к себе больше не подпущу! Даже тебя! Не вздумай прикасаться ко мне! – у Локи снова начиналась истерика. - Но тебе же до сих пор очень больно, я же вижу это! Ты даже встать без посторонней помощи не можешь, – в отчаянии воскликнул Тор. - Давай смажем, где болит, и тебе станет легче… Остальные раны он тоже чем-то смазывал, и смотри, как быстро они затянулись! - Я сказал – нет! – Локи уже чуть не плакал. – И Беннер твой пусть меня больше не трогает, я не нуждаюсь в его помощи! И в твоей тоже! Но Тор не собирался сдаваться. Коль появилась возможность облегчить страдания брата, он сделает для этого все, что в его силах. В этом был весь Тор. - Не будь глупцом! – неожиданно повысил он голос. – Это тебе же на пользу. Сколько ты еще будешь так корчиться?! Локи сначала испуганно сжался, но потом тоже перешел на повышенный тон: - Тебе-то какое дело? Решил поиграть в заботливого братца? Так ничего не выйдет, слишком поздно! - Прости! Прости, - уже тише сказал Громовержец, садясь на кровать рядом с Лафейсоном и заглядывая ему в лицо.- Это для твоего же блага, - уже почти ласково проговорил он, словно убеждая маленького ребенка. – Ну же? Это должно помочь… - Хорошо, - сдался Локи. – Но только я сам… - С такими ранами ты не дотянешься, лишь причинишь себе дополнительные мучения. Я сам все сделаю, позволь мне… Позволь хоть как-то помочь тебе… Локи растерянно смотрел на Тора, не зная, что сказать. Ему действительно очень досаждала боль в пятой точке, и мазь могла бы помочь. Но он представить себе не мог, что чьи-то руки, пусть и руки брата, снова дотронутся до него. Но неосторожное резкое движение снова заставило его болезненно охнуть. - Ладно, - прошептал трикстер, снова опускаясь на подушки. – Делай, что считаешь нужным. - Тебе надо лечь на живот, - Тор помог ему перевернуться. – Вот так. Не волнуйся, я буду очень осторожен, - Одинсон стянул одеяло, которым был укрыт Локи, до колен, обнажая изможденное худое тело. Лафейсон закрыл глаза, словно отстраняясь от окружающего мира, но когда пальцы Тора коснулись его ягодиц, он дернулся и попытался отодвинуться. - Я не могу, - всхлипнул он. – Не надо ничего делать, пусть все останется, как есть… Но Одинсон удержал его, осторожно положив руку ему на поясницу. - Тс-с, - успокаивающе прошептал он. - Уже почти все, осталось чуть-чуть… Потерпи… Все будет хорошо, вот увидишь. Скоро все закончится… - Говоря все это и отвлекая тем самым Лафейсона от болезненных мыслей и ощущений, Тор выдавил на пальцы правой руки довольно много мази, а пальцами левой осторожно раздвинул ягодицы брата. Тот снова болезненно дернулся и уткнулся лицом в подушку. - Вот так, хорошо… - пальцы Одинсона скользили по растравленному сфинктеру трикстера, неглубоко проникая внутрь. От каждого его движения Локи вздрагивал, Тор видел, как судорожно напрягаются при этом мышцы его тела. Тогда он замирал, давая брату успокоиться и расслабиться, а затем снова принимался водить пальцами между его ягодиц. Он думал о том, сколько боли пришлось перенести Локи, о том, какие тяжелые испытания оставили на его теле и душе эти страшные следы. Но неожиданно мысли его потекли совсем в другом направлении. Водя пальцем, измазанным в жирной мази, по сжатому отверстию Лафейсона и видя, как тот инстинктивно сжимается, он вдруг почувствовал, как стало трудно дышать. А воображение уже заботливо подсовывало ему подробно описанные самим Локи жуткие сцены из его жизни в замке Верховного Царя. Тор вдруг ясно представил себе, как огромный великан терзает бледное тело его брата, как он раз за разом насилует его, погружаясь в растерзанное нутро. Громовержца охватила вдруг жгучая ненависть к насильнику, жалость к брату, на долю которого выпали такие тяжелые испытания, и, как ни странно, дикое желание самому обладать этим таким беззащитным сейчас телом. Одинсон почувствовал, как напрягается его собственная плоть, как невыносимо жарко вдруг стало в их маленькой комнате… В реальность его вернул сдавленный голос Локи: - Хватит. Не надо больше… И Тор отстраняется, с трудом переводя дыхание и беря себя в руки. Он спешно набрасывает на трикстера одеяло и встает с постели, вытирая пальцы о салфетку. - Вот и все, - пробормотал он. – Теперь тебе надо отдохнуть. А Локи, повернувшись к нему лицом, посмотрел на него долгим взглядом. - Я принесу тебе поесть, - окончательно смутившись, сказал Тор, направляясь к выходу. – Я быстро. Но когда он вернулся, держа в руках поднос, на котором стояла небольшая чашка с бульоном, Локи уже крепко спал, все также лежа на животе. Одинсон поставил принесенную еду на стол, подошел кровати трикстера и поправил на нем одеяло. - Мы справимся, братишка, - прошептал он.- Обязательно справимся.