Искра внутри меня

      — Китнисс, у нас ночное дежурство сегодня, — предупреждает меня мать, поправляя свой медицинский халат.       — Хорошо, — безучастно отвечаю я, про себя думая, что нужно будет на ночь закрыть дверь на замок.       Она смотрит на меня тревожным взглядом, но я не обращаю на это внимания, улыбаясь и обнимая Прим.       — Удачи, утёнок! — шепчу я, поправляя косы своей сестры, на что она мило улыбается мне и целует в щеку.       Меня оставляют совершенно одну, и я какое-то время просто наслаждаюсь одиночеством, позабыв обо всем на свете. Но позже, взглянув на часы и на своё расписание, я понимаю, что пропустила уже половину ужина, и поэтому спешу покинуть отсек, чтобы успеть ухватить свою порцию. По пути мне встречается Гейл, который, как оказалось, уже был в столовой, но будет рад сходить туда со мной за компанию.       Коридоры в этот раз достаточно оживлены: жители Дистрикта, которые уже успели поужинать, расходятся по своим отсекам, шумно разговаривая. Это в какой-то степени сводит с ума — мы все заточены в подземном городе и не имеем возможности просто так выйти наружу, но это лучше, чем спасаться от миротворцев в лесах и не иметь ночлега вовсе.       — Ты знал, что его выписали, — с укором говорю я, плечом к плечу с Гейлом продолжая путь до столовой. — Знал, что его подселили к Хеймитчу. Ты знал и не сказал мне ни слова! — я пытаюсь найти хоть каплю раскаяния в его глазах, но серые омуты пронизаны холодом.       — Ты могла сама спросить у него, когда его выписали и с кем он теперь живёт, — он неожиданно берет меня за руку и притягивает к себе.       — Почему ты думаешь, что мы с ним общаемся?       — В больничном корпусе установлены камеры, и Койн как-то дала посмотреть мне одну из записей, — Гейл старается умерить свой пыл, но люди, прошедшие мимо, продолжают оборачиваться на нас.       — С каких это пор Койн доверяет тебе записи с камер? — мои ладони несмело касаются его рук, а глаза не выпускают его из виду. — Куда делся тот Гейл, с которым мы вместе охотились? — задаю я, наконец, тот вопрос, который мучил меня все то время, что мы находимся в Тринадцатом.       — Разрушен вместе с Дистриктом Двенадцать, — Гейл опускает мои руки со своих плеч и уходит.       Я знаю, что он обижен на меня с тех пор, как узнал о нас с Питом. Наверное, это ревность. Его чувства мне известны, но со своими я не могу ничего поделать — я не могу заставить себя полюбить Гейла. Быть может, со временем я смогла бы, если бы мы тогда сбежали, как и хотели, но не сейчас. И как бы я не злилась на Пита в данный момент, я все равно что-то чувствую к нему помимо этой злобы, что-то, что нельзя ещё назвать любовью, но это чувство крепнет с каждым днём.       Когда я все же дохожу до столовой, меня за стол приглашают Делли и Том, который пришли поужинать несколькими минутами ранее, и я соглашаюсь. Я сижу совсем тихо, только Делли пытается хоть как-то завязать со мной разговор, но больше пары фраз добиться от меня не удаётся. Я думаю о том, что если им — Тому и Делли — удастся выжить, то они наверняка станут крепкой семьёй. Они обмениваются долгими взглядами, замечая мою задумчивость и нежелание разговаривать, а я лишь скорее стараюсь покончить с едой и скрыться в своём отсеке.       Когда я подхожу к лифту, то встречаю там Боггса.       — Койн ждёт. Я тебя провожу, — мне остаётся только кивнуть и последовать за мужчиной.       Лифт опускает нас на несколько уровней, и Боггс ведёт меня по коридорам, сворачивая несколько раз, пока мы не подходим к серой, как и все в этом дистрикте, двери, около которой стоит пара охранников. Мужчина пропускает меня внутрь и закрывает дверь, оставляя меня наедине с Альмой Койн и всюду снующим Плутархом Хэвенсби.       — Присаживайся, Китнисс, — на её лице, кажется не дрогнул ни один мускул, когда она произнесла эту фразу. — Как ты уже знаешь, Пита Мелларка было решено выписать. Его состояние стало значительно лучше, и доктор Аврелий сказал, что у него пропало желание убить тебя, — я с трудом понимаю, зачем я здесь нахожусь, но президент озвучивает мои мысли: — Думаю, для поддержания общего духа повстанцев вам с Питом нужно сняться в пропо.       — Вы знаете, что я не могу отказаться, — честно говорю я, внимательно глядя в сверкающие глаза женщины.       — Ты можешь отказаться, Китнисс, — Плутарх протягивает моё имя, будто ему это доставляет удовольствие, а его приторная улыбка вызывает во мне сомнение.       — Я согласна сниматься, — сквозь стиснутые зубы произношу я и, поднявшись со стула, устремляюсь к двери.       — Вот и хорошо, обговорим подробности завтра, время съёмок увидишь в своём расписании, — успевает сказать мне Альма Койн, и я спешно покидаю её кабинет.       Коридоры постепенно пустеют, пока я иду через них к своему отсеку, перед этим воспользовавшись лифтом. Мои ладони отчего-то потеют, и я вытираю их о штанины. Наверное, я слишком много думаю о Пите, особенно теперь, когда знаю, что нам предстоят совместные съёмки. От этого меня всю бросает в жар: мы будем слишком близко друг к другу, будем держаться за руки, возможно, даже придётся целоваться. Мурашки проходят по моей спине и рукам, сладкая боль тонет где-то пониже живота.       Я хочу поскорее скрыться в своём отсеке, чтобы ни один человек больше не смотрел на меня, виня во всем произошедшем. Мне так стыдно перед этими людьми, словно я не помогаю им, а только ставлю под угрозу их жизни каждым словом и действием. Возле своего отсека, практически в конце коридора, я замечаю мужскую фигуру, склонившую голову, а когда подхожу поближе, то вижу, что это Пит, вот только он не совсем не обращает на меня внимание, пока я не подхожу вплотную.       — Твой отсек напротив, — говорю я ему, встав между ним и дверью, которую через секунду открываю и хочу зайти.       — Я к тебе, — неловко произносит он, — хотел извиниться, — он протягивает мне небольшой кулёк, пахнущий свежей выпечкой, и, развернув его, я замечаю сырные булочки.       — Откуда они? — недоверчиво спрашиваю я, аккуратно держа в ладонях кулёк.       — Испек, — его ласковый голос напоминает мне голос обыкновенного Пита, не охморенного. — Ты знаешь, не думаю, что местные умеют печь, а мне доктор Аврелий посоветовал заниматься обычными делами, вот я и попросился на кухню. Если удастся уговорить Койн, то завтра на обед в столовой будет выпечка, — задумчиво говорит он, продолжая стоять слишком близко ко мне.       — Ты ведь знаешь, что завтра мы снимаемся в пропо? — на мой вопрос он кивает, удрученно поглядывая в мои глаза. — Просто скажи Койн, что взамен ты испечёшь хлеб на весь дистрикт к обеду. Думаю, она тебе не откажет, — уверяю я его, а затем добавляю: — однажды я уже просила кое-что взамен на съёмку в пропо.       — И что ты просила? — заинтересованно спрашивает он.       — Помилование пленных трибутов и кота для Прим, — на последних словах он улыбается, и я впервые за долгое время вижу его искреннюю улыбку. — Спасибо за булочки, — я не сдерживаюсь и скольжу своими губами по его щеке совсем быстро, а потом закрываюсь в отсеке.       Я усаживаюсь на свою кровать и кладу завёрнутые в бумагу булочки на колени, а затем беру одну из них и надкусываю. Сыр еще тёплый, тягучий, а сдоба мягкая. Я и не замечаю, как за один миг съедаю несколько булочек, но все же останавливаю себя и оставшиеся поплотнее заворачиваю, чтобы отнести их Прим и маме, которые благодарят меня, когда я приношу им выпечку, и просят обязательно поблагодарить Пита.       Возвратившись в свой отсек вновь, я какое-то время просидела в тишине, не услышала робкий стук в дверь, и тогда без раздумий открыла её.       — Ты что-то хотел? — я замечаю поникший взгляд его голубых глаз, но продолжаю ждать его ответа, а он уже хочет развернуться и уйти. — Нет-нет, Пит, я вовсе не прогоняю тебя, — оправдываюсь я за свой вопрос, получившийся из-за моего тона достаточно грубым.       — Хотел спросить о Двенадцатом, я знаю, ты была там, — говорит он, и тогда я пропускаю его в свой отсек.       — Я не думаю, что сейчас то самое время, чтобы говорить об этом. Твой доктор наверняка не будет в восторге, если тебя снова настигнет приступ, — честно отвечаю я ему, отгоняя подошедшие мысли о нашей последней совместной ночи.       Он замирает на мгновение и зажмуривается, а затем снова смотрит на меня своим ясно-голубыми глазами. Я предлагаю Питу присесть, и он, проигнорировав место рядом со мной на кровати, пододвигает стул и садится на него.       — Мне уже значительно лучше, я просто хотел бы узнать, что там теперь, — и я не могу больше держать язык за зубами, стремясь и дальше не рассказывать ему тех вещей, которые он обязан знать.       — Весь город и Шлак разрушены, везде развалины, припорошенные пеплом, нет ни единого живого места, разве что Деревня Победителей уцелела, — мой нервный смешок топит внутренние переживания, но Пит видит моё неустойчивое состояние и спешит дотронуться до моей руки. — Среди развалин лежат останки людей, не успевших спастись… — я смотрю в его глаза, наполненные страхом и болью, и понимаю, чего он ждёт. — Пекарня твоих родителей… Я с трудом нашла её, там осталась лишь часть печи, а все остальное сгорело, — теперь уже моя очередь сжимать его руку, поддерживая.       Я вижу, как его зрачки меняют свои размеры, но быстро приходят в норму. Он борется с переродком внутри себя и не даёт ему выйти наружу, а голубые глаза пронизаны страхом и отчаянием. И мне становится так обидно за него. Его не должна была постичь такая участь — смерть родителей и братьев. Он не заслужил того, что сейчас происходит с ним. А я не заслужила его, да и вряд ли когда-нибудь заслужу — Хеймитч был прав, сказав мне это однажды.       — Это было сделано по приказу Сноу. Правда или ложь? — он зажмуривается, боясь услышать ответ, но я без сомнения говорю:       — Правда.       — Ты не виновата. Правда или ложь? — он обхватывает мою ладонь сильнее, а его зрачки уже готовы расшириться.       — Ложь. Я виновата. Ничего бы этого не было, если бы играла по правилам президента и не подстрекала людей к мятежу, — я отодвигаюсь от него, освобождая ладонь, а потом и вовсе поднимаюсь на ноги.       — Я имел в виду, причастна ты к бомбежке дистрикта или нет? — поясняет Пит, смотря на меня снизу вверх.       — Нет, Пит.       Он вскакивает на ноги и быстро покидает мой отсек, а мне лишь остаётся услышать, как хлопает сначала моя дверь, а затем его.