Тэхён (любит) целует по-другому

Есть что-то ненормальное, больное в том, что чувствует Чимин, когда его зажимают в коридоре и по-хозяйски забираются горячими пальцами под свитер. Ему не хочется и вообще подташнивает, потому что Чонгук снова желает взять без разрешения, быстро и с дурацкими завываниями крошечного хёна, который пытается остановить и остановиться. Но у Чонгука так много силы и желания, а у Чимина всего понемножку. Немножко злости за то, что так унизительно об стену и ногтями в кожу до некрасивых розовых отметин; немножко за кривые оправдания, вроде: «хён, я очень хочу» или «ты так офигенно пахнешь»; и ещё немножко за то, что Чимин любит в Чонгуке даже это. Его болезненно оттягивают за волосы, и кожа на затылке начинает гореть, а младший собирает языком запах с чиминовой кожи, не знает и не задумывается даже, где тот невидимый порог, переступив который Чимин сломается. А Чимин уже. Ещё, наверное, неделю назад, когда ослепили и дали надежду на что-то нормальное, не пережёванное через огромные вонючие челюсти дохлой рыбины.  — Ты чего? — спрашивает Чонгук, прикусывая передними зубами подбородок. У хёна такая классная и чувствительная кожа. На ней всегда остаются чонгуковы следы, который тот ставит намеренно. Вот здесь он был — было вкусно, а вон там кожа белая, ровная — нужно попробовать. И Чонгук не отказывает себе в удовольствии: пробует с языком и зубами, а Чимин, закрыв глаза, уже просто ждёт, когда его сожрут целиком. И просит: пожалуйста, ещё вот эту нездоровую, одностороннюю ебучую любовь, от которой совсем мерзко. А затем щёлкает дверной замок, и Чонгуку приходится отпустить. У Чимина вся шея в слюне и непривлекательных тёмно-розовых пятнах. Он вообще всё это время, оказывается, дрожал и плакал. Чонгук выдумывает себе что-то милое и трогательное, вроде слёз от подаренного удовольствия, и сухо проводит пальцами по виску, приглаживая взмокшие волоски. Хёну так сильно идёт этот цвет. Сплошной чёрный на контрасте которого чиминова белая кожа кажется ещё более светлой, манящей. У Чонгука маленький фетиш на этот счет.  — Приходи ночью, — наклонятся к серёжке-гвоздику, чувствуя на языке солоноватость железки, — Джин-хён останется в студии с Намджуном, — и уходит. Так просто, как будто у него самого не стоит и не давит в ширинку дурное возбуждение, и в душ он идёт, потому что волосы грязные, а не потому, что хочется кончить, думая о мокрой шее и дюжине засосов на ней. Чимин сползает по стене вниз, сдвигая колени вместе, и бьётся о них лбом, всхлипывая. Тэхён, которому Пак на самом деле сильно благодарен, подходит и садится напротив него на корточки. Гладит по волосам, спрашивает:  — Я поговорю с ним, хочешь? Чимин машет опущенной головой и, не глядя, нащупывает впереди тэхёнову ладошку, чтобы крепко-крепко сжать в своей. Теперь легче. Теперь хотя бы дышать не так больно. А ночью Чимин к Чонгуку не приходит. Они с Тэхёном лежат на его первом ярусе в тесноте, без Хосока и за закрытой дверью. Чимин с открытыми глазами выдыхает в тэхёнову надключичную ямку и различает созвездие мелких родинок. Ему очень нравится вот так, с Тэхёном, который приятно водит кистью руки по чиминовым лопаткам и своим тёплым дыханием гнездится где-то в его волосах. И это всё, что Чимину нужно. Без мокрого, облизывающего каждую кость под кожей шёпота на ухо «хочухочухочу». Без ощущения, что всегда должен кому-то. Без Чон Чонгука и убитых нервов. Зато с Тэхёном, который оставляет вдоль позвоночника почти неощутимые следы своих пальцев и тихонько проговаривает, что всё наладится. Чимин жмётся к Тэхёну ещё сильнее и крепче, и обоим кажется, что они вот-вот обратятся в одно целое. Грудь одного вздымается за грудью другого. Тела одной температуры запоминают родной запах и забирают себе под кожу. Тэхёна слегка потряхивает от того, как хорошо и плохо одновременно.  — Я люблю тебя, ТэТэ, — признается Чимин. Нежный, скользящий голос из-за их близости отдаётся откуда-то из тэхёновой груди, а такие непростые слова очень здорово помещаются между лёгких. Тэхён знает.  — Чимин-и, — зовёт он, и мальчик в его руках неудобно запрокидывает голову вверх, смотрит. Глаза в глаза — пристально, доверяя.  — Я тебя люблю. Очень. Когда Чимин улыбается после, на кончике тэхёнового языка засыхает несказанное: по-настоящему. Как ты любишь Чонгука, так я люблю тебя. По-детски отчаянно, со слепой ревностью и уродливой изнанкой. До крови, до мяса. Сильнее, чем бы мне хотелось, и куда больше, чем я могу выдержать. Вот так люблю. Представляешь? А Чимин улыбается, не умея читать мысли, и радуется, что у него есть такой самый лучший друг — Ким Тэхён, который его любит. Глупенький Пак Чимин. Как ты ночью различаешь на небе звёзды, если упускаешь из виду нечто настолько очевидное?

***

Чимин очень старательно избегает Чонгука, чтобы поменьше зудело, ныло и хотелось: ему и себе. И получается теперь, что всегда с Тэхёном. В машине, в общаге, на тренировках и записях — тесно бёдрами, почти что друг на дружке. Всем, в общем-то, плевать. Хотя, не всем. Чонгуку не плевать. Он смотрит откуда-то всё время, и, когда Чимин замечает, становится не по себе. От того к Тэхёну ещё ближе, чтобы защитил и не отдал порывистому макнэ на растерзание. А Тэхён защищает. Когда надо обнимает. Когда Чимин просится, берёт на руки и гладит по волосам. Чимина отпускает, ему нравится. Больше всего нравится, когда взамен ничего не просят. Он почти разучился понимать, что это такое — не быть обязанным. А Тэхён и рад стараться. До первой крови. У Чимина очередное соло на партии Butterfly, и парням бы готовится к выходу, но Тэхён наблюдает за Чимином, откровенно любуясь, а Чонгук наблюдает за Тэхёном и всё видит, понимает. По правде, понимают уже все, кроме Чимина. Пак кружится по своей сцене в светло-голубом освещении прожектора, который оглаживает все острые края, все рубцы и шрамы. На сцене он пуленепробиваемый. Без инвалидной любви к Чонгуку и расплывчатой дружбы с Тэхёном. Он один, а за ним — армия. И все смотрят. Все восхищаются. Концерт заканчивается, занавес падает, а зрители и не заметили на тэхёновом безупречном личике наскоро замазанный тональником синяк и рассечённую нижнюю губу. На фотографиях, скорее всего, будет видно. Намджун рвёт и мечет, Юнги подпирает дверной косяк, Джин держит лидера за плечи, а Хосоку обидно за Тэхёна. И только Чимин не может выбрать сторону, потому что справа — разбитый внутри и снаружи Тэхён, а слева — разбивающий об него кулаки Чонгук. Чимин хочет исчезнуть. Не только из этой гримёрки, а вообще из этой реальности. Тогда лучшие друзья не будут ломать друг другу челюсти. Тогда Тэхёну не нужно будет любить слабого Пак Чимина, а Чонгуку некого будет ревновать. Это ведь хороший расклад? Глупенький Чимин думает, что прав.