Тэхён (любит) целует по-другому

— Болит? Чимин оглаживает пальцами тёмно-синюю отметину на слегка опухшем, но чрезвычайно красивом лице. Белой коже совсем не идут разорванные сосуды и непривлекательные участки жидкой, свернувшейся крови. Они даже просто выглядят чертовски болезненно. Чимину стыдно и нестерпимо хочется зализать Тэхёну каждое уродливое вкрапление гематомы. Он придвигается ближе и сцеловывает — бережно, почти невесомо. Поцелуи не лечат, но это Чимин, так что Тэхён притворяется. А затем Чимин приглаживает подушечками пальцев короткую царапинку на нижней губе и принимает одно неправильное, безумное решение — целует в губы. Тэхён перестаёт дышать. По правде, страшно даже моргнуть: вдруг Чимин исчезнет? Но вот он здесь: тёплый, ластящийся грудью и в прямом смысле зализывающий тэхёновы раны. У Тэхёна потеют ладошки, и он даже не может прикоснуться в ответ, крепко сжимая простыни. Но когда влажный язык Чимина просится внутрь, в Тэхёне погибают галактики. Сдыхают одна за другой, разламывая мальчику рёбра, забивая обломками лёгкие. Тэхён совершенно точно уверен, что лучшие друзья не целуются в губы. Не целуются на грани лёгкого удушья и так, что на ресницах собирается влага. А время замирает. Задыхается и давится секундами. Чимин целует Тэхёна, и в этом нет ничего нормального. Ранка на нижней губе открывается и болезненно ноет, пока Чимин слизывает кровь, оттягивая розовую паутинную кожицу. Тяжело дышит в горячий тэхёнов рот и пьяно разлепляет веки, напоследок клюнув в кончик носа, в ту самую невообразимо милую уникальную родинку. И весь Тэхён сейчас такой уникальный, фантастический. Красивый до сумасшествия. И никакие синяки этого не испортят. Чимин почти теряет голову.  — Прости меня, — говорит, падая младшему на грудь, и собирает пальчиками тэхёнову кофту, — прости, пожалуйста. Всё из-за меня. А Тэхён ещё не пришел в себя, поэтому на автомате обнимает дрожащего Чимина и просто водит ладонями по сгорбленной спине, ощущая, как кожа на губах высыхает, а с ней и эти короткие ответные чиминовы чувства. Позже они лежат друг напротив друга. Переплетаются ногами и делят одну постель, подушку и несколько вопросов, которые не хотят произноситься вслух. Им нравится молчать друг на друга, потому что, когда дружишь столько, сколько дружат Чимин с Тэхёном — всё понятно по числу секунд между вдохом и выдохом. Как их секретная грамота, собственный язык только между ними. И никаким Чон Чонгукам не понять. Тэхён рассматривает чиминовы пальчики, перебирая их в своих собственных; холодит чужими кольцами кожу; каким-то необыкновенным образом начинает любить ещё больше, сильнее. А раньше казалось, что ещё сильнее, и он попросту загнётся. А может, он уже? И это всё искусственные, предсмертные фантазии. В такое было бы легче поверить, чем в то, что Чимин здесь и тоже любит. По-настоящему.  — Почему ты не пошел к Чонгуку? Тэхён не уверен, что хочет услышать ответ, потому что страшно узнать, что тебя просто пожалели. Страшно даже подумать о том, что поцелуй — кривой способ извиниться за разбитое лицо и стёртое с горизонта безоблачное завтра. Нет, Тэхён хочет вернуть прошедшую минуту и никогда не спрашивать. Он перестаёт гладить чужие пальцы и немножко умирает от хриплого чиминового голоса, достающего мягкой вибрацией до его лица:  — Не знаю, — облизывает губы. Как-то вдруг жарко. Нечем дышать, от того думается тяжело — через силу — а кожа запястья горит от тэхёновой кожи на ней.  — Я хотел к тебе, — вот так просто. Слова оседают между их лицами невидимой дымкой. Какой-то свеже-сладкой, будто листик мяты. Тэхён чувствует её на своем языке и тяжело сглатывает, не прожёвывая. Выступ гортани резко дёргается, вдруг поднимаясь и падая ниже прежнего. Чимин не может отвести взгляд. Когда в нём заболела эта острая необходимость забраться Тэхёну вовнутрь и расползтись там хронической заразой? Он не может вспомнить.  — Я хочу спать. Тэхён сгребает в охапку такого же полусонного, как он и сам, Чимина, чтобы зарыться носом в кусочек напряжённой шеи и выдохнуть этот одуряющий мятный букет на зубах и под дёснами. Каждый чиминов позвонок отзывается на дышащего в него Тэхёна, и веки тяжело сползают вниз. На сухих губах рождается какая-то новая, чудная улыбка, с которой Чимин проваливается в сон. В тот самый, который бегал от мальчика мучительную неделю. А славный Тэхён так легко взял и поймал его для своего лучшего друга, чтобы наградить несколькими часами абсолютного покоя. Вот такой он, этот Ким Тэхён — волшебный.

***

— Эй, Чимин! Чонгук не хватает, а как-то излишне жалко цепляется, роняя пальцами рукава толстовки. Чимин слушать не хочет, пробегает мимо в репетиционный зал и очень сильно хочет, чтобы это сработало. Чтобы Чонгук отвалил — надолго и без последствий. Но младший догоняет, бросая в спину честное:  — Я не хотел. Я, блять, знаю, что облажался. Никто со мной не разговаривает. Даже Хосок-хён. Чимин, пожалуйста. Не трогает руками. Боится, что снова сбежит, как от ебучей чумы, поэтому роняет голову на округлое плечо и становится вдруг очень маленьким. А Чимин замерзает на месте и позволяет случится непоправимому — прощает. А ещё просит у кого-то где-нибудь: только бы Тэхён не пришел. Только бы не увидел, как Чимин разворачивается и позволяет уместить себя в больших, чонгуковых ручищах, которые чёрной дырой затягивают под ворот рубашки - туда, где хочется задохнуться.  — Ты его ударил, — бьёт остро, но мало в широкую грудь, проглядывающую карамельной кожей за расстёгнутыми пуговицами. Чимин не может сильнее, поэтому царапается, как обозлившаяся собачонка. Чонгук терпит, сжимая ладони на узких бёдрах, и слепо мажет соскучившимися губами за ушком, в висок. Туда, где проступают короткие чёрные волоски и где хочется задремать, уткнувшись носом. А Чимина это задевает, но сделать ничего не может, потому что, сука, любит. Только всхлипывает и просит:  — Не трогай его больше. Или я…  — Как скажешь, — перебивает Чонгук и затыкает поцелуем. И сам не ожидал, что получится так скоро заставить чувствительного хёна сбросить иглы и уступить. А у Чимина внутри что-то ноет и точит, как будто горка термитов. И снова жрёт. Невыносимо больно.