Тэхён (любит) целует по-другому

Когда Юнги растягивает рукав новой чиминовой толстовки с печатными буквами на груди «doesnʼt define» и заталкивает младшего в коридор, где только тёмные углы и возможность хорошенько получить костлявым локтем рэпера, Чимин понимает, что доигрался. В нём острым взглядом сверлят толстенные дыры и вызывают ненормальное желание кланяться в ноги и умолять о прощении. А потом тонкие губы размыкаются и избито просят:  — Исправь это, — голосом ответственного родителя, проглядевшего ту секунду, когда его дети потрепали крылья на моменте вышвыривания из гнезда. Чимин давно собирался. Честное слово.  — Мне похуй, что там у вас сверлит в жопе и кто кого лижет в дёсны. Мне не похуй на тэхёнову рожу и их гражданскую войну с мелким. Исправь это, — повторяет твёрдо, заталкивая слова в чиминову голову на грани перфорации. Чимин только кивает, наблюдая за тем, как Юнги скрывается за углом с чувством выполненного долга, неловко поддерживая струящийся по пяткам красный плащик. Только Чимин забыл спросить главное: как всё исправить-то?

***

Они собираются у микроавтобуса, который довезёт до компании, и вечно опаздывающий, заплетающийся в собственных ногах Пак Чимин, ожидаемо приносит себя последним. Смотрит на раскрытые, приглашающие внутрь двери и моргает на своих одногруппников. Что делать не знает. Есть одно место рядом с Тэхёном во втором ряду, а другое с Чонгуком на заднем, и это как ёбанная рулетка. От выбора зависит то, получаешь ли ты плазму или по роже. Чонгук слишком заметно «незаметно» поглаживает свободное место у своего бедра, а Тэхён, кажется, врос лицом в закрытое окно. Чимин топчется на месте, испытывая терпение менеджера, когда Мин Юнги командует Хосоку подвинуться к Чонгуку и решает проблему. Чимин толкает в бок танцора и смотрит на хёна с щенячьей благодарностью. Всё-таки Юнги — пусть и плюётся своим похуизмом, — но в помощь рвётся одним из первых. И почему Чимин не мог влюбиться в кого-то, вроде него? Тот бы просто обложил благим матом и написал об этом песню, и это было бы куда лучше того, что Чимин имеет с Чонгуком сейчас. Точнее, Чонгук имеет Чимина, и это вся их красивая история, а дальше расколоченные внутренности и забившееся в угол сердце, которое ещё, вроде бы, чувствует, но только уже непонятно, что и кого именно. После тренировки Чонгук перехватывает мокрого, розовощёкого Чимина и затягивает обратно в зал, а Чимин болтает другой свободной ладошкой на весу и думает, что его слишком часто куда-то да тянут.  — Останься со мной, — говорит, — потренируемся подольше. Как раньше. Вместе. И Чимин замечает в зеркале отражение на секунду обернувшегося Тэхёна, который молча затыкает уши наушниками и натягивает на волосы острый капюшон толстовки, которую они когда-то покупали вместе. Дверь за ним хлопает глубоко в Чимине, и тому хочется броситься за ним, жалея себя и оправдывая, потому что нужно, чтобы простили, обласкали и поцеловали в собрание волос на макушке. Но вместо этого его придавливают позвоночником к этому самому зеркалу на всю стену и тянут зубами за серёжку в ухе — совсем новую, в виде креста. Чимин зажмуривает глаза и почему-то вспоминает, что на Тэхёне сегодня были дурацкие зелёные носки с оленями, которые (опять же) покупали вместе. И в нём бьётся сумасшедшим барабанчиком мысль, что вместе — это не трахаться ночью в запертом зале со спёртым воздухом или его отсутствием. Вместе — это тратить последнюю мелочь на пакет молока и выпивать его вместе с лучшим другом в погожий летний денёк, весело чокаясь бумажными коровками на этикетке. Вместе — это записывать влоги под утро, пока хёны не видят, и врубать на пол громкости что-то из Биг Бэнг, выбивая подушками друг из дружки всю придурь. Вместе — это парные кепки и толстовки, купленные, потому что сильно понравились обоим. Вместе — это трата времени на придумывание прозвищ, как ТэТэ и ЧимЧим. Вместе — это произносимое легко и без уродливых страхов «я тебя люблю», а потом сон в обнимку, путаница ног и борьба за одну подушку. Вместе не бывает, когда один присасывается к чувствительной коже, бормоча о своих потребностях, а другому по-детски страшно от каждого толчка сильным коленом между ног и тупого вопроса в сжатые зубы: тебе не хочется? — Чонгук, — зовёт Чимин почти неслышно, давясь именем младшего, как куском тряпки, — ты не мог бы… - с трудом вылавливает под своей футболкой сильные пальцы, сдирая с живота вместе с кожей, — не мог бы сделать так же, как тогда? Чонгук опускается до чиминового плеча и прикусывает тонкую кожицу над выпирающей костью. — Когда? — сдавленно спрашивает, зализывая следы зубов и капельки пота, которым Чимин до сих пор обливается.  — Когда ты надел на меня повязку. Сделай так же. Пожалуйста. Чонгук улыбается глазами, возвращаясь к лицу маленького хёна, скользя кончиком носа по виску. Чимин дрожит, а младший глупо думает, что от нетерпения.  — Тебе так сильно понравилось? — спрашивает, спускаясь по подбородку и целуя под ним, накрывая горячими губами кадык. — Тебе понравилось, когда я целовал тебя здесь? — затем в родинку над ключицей, скручивая под футболкой левый сосок, — или здесь? Чимин почти чувствует, как под губами младшего рвётся кожа в тех местах, где остаются мокрые следы, и не может больше придумывать Чонгуку оправдания. Он не понимает, о чём Чимин просит. Он не знает. — Мне нужно идти, — изо всех сил толкает в грудь. Чонгук совсем немного двигается назад, но и этого Чимину достаточно, чтобы выкрутиться из кольца рук и отбежать на пару шагов в сторону. — Ты куда? Чимин-и, что случилось? Но Чимин-и вылетает из зала, оттягивая футболку вниз, унося ноги как можно скорее, крикнув через плечо: — Я хочу дышать! И хрен его знает, что это значит. Чонгук точно не понимает, собираясь выбить кулаки о зеркало, но вовремя останавливается и забивается в самый угол, опуская голову на колени, а руку в трусы. Перед тем, как вернуться в общагу, надо решить хотя бы одну проблему.

***

Когда Чимин возвращается в общежитие и закрывает изнутри дверь своей комнаты, у него не интересуются: почему так быстро? Постель Хосока пустует и, кажется, по пути сюда Чимин видел голубое свечение от телевизора в гостиной. На втором ярусе видна только тэхёнова спина. В последнее время Чимин наблюдает её слишком часто. Он хватается пальцами за лесенку и ласково пихает ладошкой. Знает, что Тэхён не спит так же, как знает, что ему есть, что сказать. Но Тэхён не реагирует. И Чимин толкает сильнее. — Я не хочу сегодня тебя успокаивать, — объясняет младший, дёргая плечом, — иди спать, Чимин. А Чимин даже если и пойдет, то всё равно не уснёт. Без Тэхёна обязательно приснятся кошмары или, что более вероятно, вообще ничего не приснится, потому что Чимин тупо не сможет заснуть. И это стоило понять гораздо раньше. Перед тем, как они увидели друг друга злыми, неправильными и переломанными на всех сгибах. — Тэ, ты не игрушка для сна и не солдатик, который нужен, пока не сломается, — признаётся Чимин неспешно выводя одним пальцем на тэхёновых лопатках что-то очень важное. — Каждый раз, когда со мной происходило что-то хорошее, я бежал к тебе. Когда случалось плохое — тоже. Я помню, как ты приехал ко мне домой, когда нам выделили два выходных дня. Мы гоняли на великах, ты разбил колено, и я побежал за отцом, потому что крови было с небольшое ведёрко. Я тогда плакал от ужаса, а ты хохотал и тоже до слёз. Это всё равно были лучшие выходные, потому что ты приехал ко мне, хотя так долго твердил, что скучаешь по родным. Тэ, ты не просто мой лучший друг. Ты — моя семья. Ты — мой дом. Я не хочу представлять себя без тебя. Я вообще не хочу без тебя. Ни есть, ни спать, ни выступать. Мне без тебя капец, понимаешь? За дверью слышатся широкие шаги какого-нибудь Хосока и тихий бубнёж себе под нос, а в этой комнате по углам разлита тишина, разбавленная мирным дыханием двух искалеченных уже не детей, но ещё и не взрослых. Тэхён переворачивается на другой бок, врезается позвоночником в стену, и приглашает в нагретую постель и в самодельный кокон из тонкого зелёного одеяла. — Ты ненавидишь Чонгука? — спрашивает Чимин, одной ногой болтая с яруса, не решаясь придвинуться к Тэхёну ближе. Между ними слишком много места, и самый большой страх Чимина на данный момент - это то, что оно разрастётся, как чёрная дыра, и станет непреодолимым.  — Нет. Спи. Чимин не сможет, пока не узнает главного:  — А меня? И Тэхён больше не отвечает, а только сгребает Чимина рукой под себя и прижимается половинкой лица к мягким волосам. А Чимин дышит в ямку тэхёновой грудной клетки и больше не задаёт никаких вопросов. Накрывает острое ощущение абсолютного счастья, когда очень понятно, что ты там, где должен быть и с тем, в направлении которого всегда билось сердце. Чимин засыпает со спокойной душой, уверенный в том, что его сон оберегается, а кошмары просто не поместятся между ним и любимым местечком на тёплой тэхёновой груди.