Хейлагр

      Он умирал уже не в первый раз. Потом нажимал на «загрузить» и заедал досаду печенькой. Джеймс поглядывал поверх книжки, на его лице то и дело мелькала легкая усмешка: он был уверен, что проходил бы лучше.       — Ну никак не проходится! Дурацкая игра! — забухтел младший, продолжив клацать кнопками геймпада.       — Или кто-то криворукий. Разве ты не должен готовиться к уроку?       Малкольм только состроил уязвленную мордашку и показал брату язык. Его сохранение как раз прогрузилось, и он продолжил спасать своих героев от кровожадных вендиго, ловушек, несчастных случаев и прочих смертельных для персонажей неприятностей.       — Ты, между прочим, тоже обещал позвонить Биллу, — напомнил Малкольм.       — Позвоню.       — Когда солнце встанет на западе и опустится на востоке, когда высохнут моря и ветер унесет горы, как листья?       Теперь пришла очередь Джеймса ворчать и морщить нос. Он собирался набрать их новому другу где-то с неделю, потому что Малкольм горел желанием вытащить обоих в кино. Видите ли, его любимый режиссер выдал новый шедевр, так что они были обязаны составить ему компанию в этом походе.       Однако убедить старшего брата в необходимости самому набрать Биллу оказалось трудной задачей. Тот постоянно был слишком занят или вовсе сливался с разговора. Вот и сейчас поднялся, слегка пнул младшего брата по ноге.       — Давай, хватит играть, тебе выходить через двадцать минут, если не хочешь опоздать.       — Да не опоздаю я! — страдальчески простонал Малкольм.       Приставку пришлось выключить, а приключения в хорроре оставить на потом. Время в самом деле поджимало, а Малкольм еще был в домашних штанцах и заляпанной футболке. Тем не менее, он слишком восхищался Руфусом, чтобы приходить к нему в таком неподобающем виде, да и вообще перенял чистоплотность от брата. Пришлось потратить эти двадцать минут на приведение себя в порядок и закидывание в сумку тетрадки с ручкой. Как ни крути, а выяснилось, что работа с чарами требовала классической для всякого студента теоретической базы.       Повезло, что до Руфуса можно было без труда доехать на метро с пересадкой, пусть и немного долго. Как выяснилось, Уильям жил очень далеко в общежитии, так что ему тащиться до всех было особенно проблематично. Впрочем, Биллу явно скучно жилось без компании, если не считать кругом виноватого Грега, вот и бегал с охотой.       Жилище Руфуса являло собой приятный образец скромности и уюта. Малкольм быстро заметил, что на каждом подоконнике или полке стояли цветы и какие-то необычные деревянные фигуры, изображающие животных. У Руфуса даже орхидеи цвели так буйно, будто находились в родных джунглях. Такое прекрасное состояние капризных южных растений, вероятно, обуславливалось талантом Руфуса к чарам.       Однако меньше всего Малкольм ожидал столкнуться в дверях с невысоким парнем лет под тридцать, в очках с толстыми линзами. Они напоролись друг на друга, тут же отпрыгнув.       — Ой, простите, я вас толкнул! — извинился рыжик.       Парень удивленно на него посмотрел и оглянулся на дом Руфуса. Затем снова перевел взгляд на Малкольма и со слышимым грубоватым акцентом тихо спросил:       — А, т-ты и есть нов-вый ученик?       — Ну… типо да, — улыбнулся Малкольм.       Ответной улыбки не последовало, но новый знакомый немного смягчился. Он поправил сумку и расправил плечи, прежде чем выдохнуть: «Удачи», а затем с изворотливостью угря протиснулся мимо. Малкольм обернулся, смотря, как парень быстрым шагом удаляется в сторону парка. На секунду между деревьями потемнело и возникла щель, без краев и сияния, просто виден был уголок дивана и коридор в кухню, где горел свет. Парень шагнул в разрыв и пропал. Почудился запах спирта.       Чародей! Малкольм моргнул удивленно и пожалел, что не умеет свистеть. Сейчас бы как в кино: «Фью-фьють!». Это того стоило.       Однако торчать на пороге пол дня было бы странно, так что Малкольм, полный впечатлений, зашел в дом. Руфуса в коридоре не обнаружилось, но он вскоре вышел к своему ученику, бодрый и в приподнятом настроении, как всегда.       На плече у него балансировала Джинджер, будто нарочно выбрав то, где не было части руки ниже локтя. Кошка заметно похорошела, шерсть распушилась и стала гуще, а глаза блестели, излеченные от нагноений.       — Привет, красотка! — просиял Малкольм, но, стушевавшись, тут же исправился. — В смысле, и вам добрый день, сэр.       — Она у нас большой поклонник кота Боба, — отметил довольным тоном Руфус, и его усы приподнялись, как две мохнатые гусеницы. — Проходи, только ботинки сними. Негодник Гордеев, столько лет с ним общался, что перенял ненависть к хождению в обуви по дому.       — А что в этом плохого? В обуви?       — Особо-то ничего, но в тапочках есть некоторый шарм.       Высказавшись, Руфус развернулся и, пошаркивая этими самыми тапками, ушел в гостиную. Джинджер балансировала, как профессиональная эквилибристка, будто всю жизнь только и делала, что верхом на чародее каталась. Шерсть у нее заметно распушилась, блестела чистотой, а вид стал куда живее. Малкольм приободрился и последовал за Руфусом, снова с любопытством осматриваясь. Дом напоминал берлогу, сухую такую, с кучей дерева. Половицы непривычно похрустывали под ногами.       Чародей двинул плечом, вынуждая кошку перепрыгнуть на стол, и сам прислонился к нему бедром. Малкольм заметил странную журчащую конструкцию, возле которой сразу улеглась Джинджер, лениво запуская лапу в плошку.       — Что это такое? — удивился Малкольм, показав на непонятное ему приспособление.       — А, это питьевой фонтан. Я вычитал, что кошки не любят стоячую воду, тем более рядом с едой. Инстинкты, чудо природы! Так что обеспечил красавице источник с чистой фильтрованной. Мы же не хотим, чтобы у тебя болели почки, да, Джи-джи?       Кошка глянула на нового хозяина так, словно тот сморозил какую-то глупость, совершенно не требующую внимания. Руфус хмыкнул и оспаривать мнение животного не стал. Вместо этого он открыл ящик стола и достал оттуда ручку и чистые листы бумаги. Малкольм хотел было сказать, что у него припасена тетрадь и пара ручек, но потом обратил внимание на то, что перед ним лежит.       — Ого, это что — перо?       — Не гусиное, конечно, а вполне современное, но да, — подтвердил Руфус догадки ученика. — Я категорически против шариковых ручек, на них надо давить, и это так утомительно. Гораздо лучше позволить инструменту взять половину работы на себя. Тем более, когда у тебя и так вполовину меньше функциональность.       Руфус насмешливо похлопал себя по культе, поглядывая на Малкольма добродушно и ласково. Казалось, собственное увечье, так и притягивавшее взгляд Малкольма, самого чародея совершенно не смущало.       Усевшись за стол, Малкольм приготовился слушать, хотя понятия не имел, что именно ему тут расскажут. То, как работала магия, оставалось чем-то инстинктивным, необъяснимым, едва ли слова подберешь. Руфус растерянным или незнающим, впрочем, не выглядел.       — Может, у тебя вопросы есть? Ты не бойся, я же весь к твоим услугам.       Малкольм замялся. Конечно, вопросы были, но когда тебя вот так запросто просят их озвучить, то ничего дельного в голову не идёт. Понурив голову, Малкольм постарался подумать как следует, и молчание затянулось. Первый устал от этого Руфус.       — Ладно, давай представим, что ты ничего не знаешь, и начнем с самого начала, — проговорил Руфус и легко тронул Джи-джи за ухо.       Кошка покосилась с выражением вселенского недовольства и лени, отведя ухо максимально назад.       — Итак, ты чародей. Поздравления, хотя это и не эксклюзив, ведь нас, даже с учетом невысокой рождаемости, со временем стало где-то одну пятую от общего населения планеты. Живем мы долго, до сих пор лимита никто не установил, — пожав плечами, Руфус хмыкнул. — По сути, со временем начинаешь выглядеть так, как себя ощущаешь. Поэтому, конечно, моложавых, как в книжках, тем более подростков, среди древних или просто старых не встретишь. Бывают даже седобородые, но эти, как правило, быстро умирают вполне естественной смертью. От усталости. Или скуки. Тут как посмотреть.       — Такое бывает? — удивился Малкольм.       — О, разумеется.       Они снова помолчали, каждый думая о своём.       «Возможно, — подумалось Малкольму, — Руфус уже думал о том, а не закончит ли он свою жизнь со скуки?»       — К слову, нас и гибридов больше, чем людей. Вот только знать им об этом не обязательно. Мы сами регулируем свои законы и нормы. У чародеев — Инквизиция, у гибридов — институты куда более старые, архаичные. Общины.       — А почему такая секретность? — не понял Малкольм и подался вперёд. — Чародеи могут дать так много людям!       — А еще дольше мы будем объяснять каждому новому лидеру или министру сильных стран, что мы не угроза! — возвел очи горе Руфус. — Сплошные переговоры, договоры, политика, интриги, оо… и так каждый год, каждый месяц, может, даже каждый день, представляешь? Ладно люди, но для нас это поистине ужасная рутина.       Представить такое было трудно: Малкольм привык видеть все в той же плоскости, как и люди. С другой стороны, Руфус смотрел на жизнь глазами старика, повидавшего многое. И, наверное, уставшего от однообразия, ведь история всегда повторялась.       — Вы сказали про рождаемость, — неуверенно начал Малкольм. — Мы с братом всегда хотели понять, как так вышло, что я чародей, а он гибрид. Можете объяснить?       — О, — в своей манере протянул Руфус, — это генетика, друг мой. Так, например, я отслеживал свой род. Пошло все, как ты понимаешь, от меня и дорогой мне женщины, жившей когда-то в Америке. Она была гибридом, я — чародеем. Дети наши выросли и оставили своих детей ходить по старым лесам, а их дети также жили и любили. Поначалу рождалось немало гибридов. Гены были сильны. Потом разбавлялись людьми, а потому века с пятого рождались только люди. Пока, наконец, в двадцать первом не появился на свет мой далекий внук Уильям Мур, такой же койот, каким была та сама женщина, — Руфус улыбнулся и склонил голову набок. — Вероятно, в твоем и Джеймса роду были чародеи. Возможно, так давно, что никто уже и не обнаружит ни единого о том упоминания. И вот ты — такое же чудо, как мой Уильям.       — Да, возможно… — покивал Малкольм и потер вдруг подбородок. — А как ее звали? Ту женщину?       — В племени, — мягко глянул на него древний, — её называли Бивабикоманидо. — — Красивая? — не удержался от нового вопроса Малкольм.       — О. Современные люди сочли бы её слишком полной. На мой же взгляд она была великолепной, знаешь, из тех женщин, на чьи прелести можно поставить чарку крепкого алкоголя, как на полку.       Попытавшись представить такую особу, Малкольм быстро покраснел, попрекая себя за излишне бурную фантазию. Определенно, его учитель умел рассказывать. Сказывалась начитанность, ведь как минимум пара увиденных Малкольмом книжных шкафов в доме были забиты фэнтези всех издательств и разной степени потрепанности. Особенно же ярко смотрелось целое собрание с золотистыми контурными драконами на корешках.       — Значит, у вас свои предпочтения в принцессах, — пробомотал Малкольм, скорее мысля вслух, чем обращаясь к учителю.       — Что ты, дружочек! Мне никогда не нравились принцессы. А вот ежели полурослик или дворф…       — Вам бы точно понравилась одна из героинь Ферелдена.       — Запомни эту мысль, потом покажешь мне поподробнее. Пока что у нас слишком важные дела запланированы, так что бери ручку и записывай: «Как срастить кость, не приклеив коленку к бедру».       Малкольм едва не прыснул, но сдержался и честно вывел на листке заголовок. Перо и правда куда легче скользило по бумаге, чем шариковая ручка, едва касаясь, и это поначалу ощущалось дико. В конце концов, кто в двадцать первом веке будет писать перьевой ручкой? Малкольм покосился на однорукого чародея, обдумывающего следующие свои наставления, и поймал себя на мысли, что его восхищает в Руфусе это умение сохранять частички прошлого, но любить настоящее. Чего стоило только его собрание фэнтези. Да и что за интерес у чародея к книжкам про магию?..       Пришлось отвлечься от праздных размышлений и уткнуться в тетрадь, когда Руфус приступил к уроку. Малкольм слушал, вникал, пытаясь сопоставить свои знания с тем, что втолковывал чародей. Напоминало скорее свод табу и терминов. Контроль — это… чары — это… жесты — это… руны — это…       — А если я захочу кому-нибудь поджарить зад? Ну, например, кому-то, кто нападет на меня с братом, — не удержался от очередного вопроса Малкольм и тут же покраснел, утыкаясь в тетрадку. — В смысле, я бы никогда не хотел поджаривать кому-то зад, просто интересуюсь. Ну, вдруг будет очень надо.       Руфус хмыкнул и качнул головой, будто сетовал: «Вот это молодежь нынче пошла». Однако глаза его были все так же по-доброму прищурены, как у старика Гэндальфа, когда тот раскуривал трубку в ожидании хоббита. Нельзя было рассчитывать нарваться от него на гневную отповедь или строгое одергивание.       — Скажи мне, Малкольм, — пожевал губами Руфус, — что ты чувствуешь, когда применяешь свои чары?       — Ну… — снова неуверенно протянул Малкольм.       — Без паразитов! — погрозил ему пальцем добродушный учитель. — Мы тут не на пастбище траву жуём.       — Хорошо, сэр, — хихикнул Малкольм и кивнул. — Чувствую, наверное… сложно описать. Как будто закутался по самый нос в теплый плед. Мягко. Спокойно. Что-то в этом роде. Хотя на улице может быть дождь и все такое.       — Я чувствую запах яблок. Зеленых, едва сорванных, — медленно проговорил Руфус и провел рукой по лицу. — Я очень люблю яблоки. Так же, как ты любишь теплый плед. Когда мы прибегаем к своим чарам, которые заложены в нас изначально, нам хорошо. Каждому по-своему. Если полезешь в чужое или даже прямо противоположное твоему, то все будет наоборот. Тебе будет противно, мерзко, вонюче или даже больно, в зависимости от серьезности чар, на которые замахнешься. Даже сильные чародеи не рискуют без крайней на то необходимости. Если нам нужно, то мы обращаемся к другим чародеям или же к зельевару. А поскольку многие из нас имеют весьма сложный характер, то обычно за долгую жизнь успевают перессориться со всеми. Так что чаще всего мы идем за помощью именно к зельеварам. С ними проще: попросил, получил, оплатил и ушел.       — А какое ваше… ну, направление?       — Ещё раз, — строже глянул на него Руфус, и Малкольм быстро поправился.       — Какое ваше направление?       — Хм. Сложно так сразу тебе одним словом обрисовать. Я защищаю. Животных, людей, растения. Сохраняю их, выхаживаю, располагаю к себе. Люблю их. Мои чары связаны с этим. Исцелять не могу, но… нечто вроде того.       — Это очень круто, — искренне выдохнул Малкольм, во все глаза уставившись на чародея. Улыбнувшись ему, Руфус указал пальцем на стол.       — Положи пока вещи и пойдем, я тебе покажу. Только никому, договорились?       Малкольм кивнул, шустро откладывая ручку и тетрадь. Он чувствовал волнение и несмелый, робкий еще восторг, который испытывает каждый ученик, услышав от учителя: «Ты можешь». Это ощущение открытия будоражило сознание, и Малкольм шел следом за Руфусом с уверенностью и спокойствием.       Он был в надежных руках самого лучшего учителя.