No love

Тишину нарушил глухой звук захлопывающегося увесистого томика. Майрон потянулся на диване, укутанный сразу в одеяло и плед. На нем был старый мягкий растянутый пуловер и трикотажные штаны, которые создавали дополнительное ощущение тепла и уюта. По своей природе очень деятельный, юноша свалился с простудой, и провалялся на диване в гостиной практически весь день, разбираясь в чужих философских воззрениях. Майрон не видел ничего положительного в ничегонеделании, но не мог не признать, как же иногда приятно понежиться весь день в постели. Тело приятно отяжелело — словно ватное, в голове плывет туман, не давая уцепиться за будничную суматоху. Жар укутывает каждую клеточку, течет по венам, расслабляет, отрешает. Наконец можно никуда не спешить, предаваясь праздным размышлениям на отвлеченные темы. Чувства и эмоции, каждый варится в них на протяжении жизни, тонет в их вязкой пучине. Они порабощают, связывают разум, просовывают свои крючья-жала глубоко под кожу, цепляют, заставляя биться в агонии. Чувства — источник всякой несвободы. «Не привязывайтесь ни к кому и ни к чему», — так гласят уста мудрецов. Златовласый юноша чуть поморщился, потирая пальцами переносицу. — Я принес тебе лекарство, — Мелькор тихо опустился на диван, протягивая стакан. Майрон скептически покосился на подозрительное «зелье». Мелькор не умел быть заботливым, в отличии от Майрона, но, по-видимому, очень старался. — Что это? — Пей. Водка с медом, перцем и лимоном. — Сам придумал? — Майрону не очень хотелось испытывать на себе подобное снадобье. — Нет, посоветовали. Сам всегда так лечился. О да, Мелькор ненавидел больницы, врачей и занимался странным самолечением. Майрон выпил содержимое стакана, которое оказалось не таким и ужасным. Бауглиру было странно наблюдать за присмиревшим возлюбленным, в котором затихла на время его яростность. — Иди ко мне. Майрон откинул одеяло и перебрался на колени к Мелькору, перекидывая ногу через его бедра, устраиваясь сверху. Однако на попытку поцелуя юноша резко запротестовал, чувствуя себя неловко из-за заложенного носа и больного горла. — Я тебя заражу. — Ко мне не прилипнет, — и вкрадчиво добавил, — к тому же я знаю другое действенное лекарство. Не особо воинственно настроенный, Майрон сдался. Мелькор осторожно провел языком по его губам, а затем ненастойчиво проник внутрь, неспешно исследуя его рот. Руки скользнули под кофту, оглаживая нездорово горячие спину и бока, теснее прижимая к себе. Сейчас Майрон казался таким беззащитным, похожим на хрупкого ангела, с бледной кожей, алеющими щеками и золотыми локонами — и пробуждал в Мелькоре несвойственную ему нежность. Влажные, летящие поцелуи вдоль скулы к виску, острый кончик языка ласкает ушную раковину. Вереница несильных засосов на шее. Мелькор слегка прихватывал кожу, посасывая ее, затем отпускал, зализывая. Немного щекотно и до одури приятно чувствовать шелковую влагу его языка в укромных местах своего тела. Чертова нежность. Майрона всего бьет дрожь, вовсе не от озноба. В этом состоянии прикосновения ощущаются остро, почти невыносимо. Мелькор стянул с него кофту, целуя грудь, живот. Опрокинул на спину, спускаясь ниже, еще ниже. Когда он провел языком по стволу, Майрон мягко отстранил его, целуя и снова устраиваясь сверху. Сейчас он хотел другого — ощущать его внутри себя, и прижиматься, кожа к коже, размывая границы друг друга. Мелькор не делал резких движений, оглаживая упругие ягодицы, разминая и подготавливая влажными пальцами вход, и ждал, когда он сам примет его в себя. Майрон был полностью расслаблен, когда член Мелькора погрузился в него, так восхитительно долго — позволяя ощутить его каждым нервным окончанием. Не признавая «телячьих нежностей», обычно все происходило достаточно агрессивно: укусы вместо поцелуев, резкие толчки, рваные порывистые движения. Жесткий секс — самое то, что надо для них. Но на этот раз все по-другому. Мелькор не мешает ему, и Майрон двигается размеренно, просто наслаждаясь — вверх вниз, ловя нужный для себя угол, вздрагивая каждый раз, когда нестерпимо остро, когда прямо в цель, не спеша, смакуя каждое мгновение. Все это время Мелькор не перестает его гладить, скользя по спине, бедрам, теснее прижимая к себе, ловя его губы, так, чтобы ощущать выдыхаемые стоны, пока Майрон сам не начинает ускоряться, впившись пальцами одной руки в его плечо, а второй — помогая себе. С глухим не то всхлипом, не то вскриком, юноша обессилено падает на его грудь, крупно подрагивая. И только тогда Мелькор подхватывает его под бедра, резкими толчками доводя себя до разрядки. Когда вечерние лучи станут растворяться в сумраке комнаты, Мелькор бережно отнесет его на кровать, и там, обнимаясь и переплетаясь руками и ногами, они будут долго и упоительно целовать друг друга, и Майрону будет откровенно наплевать на воззрения просветленных умов относительно природы чувств. То, что связывает их, стало его сутью — глубоко, до мозга костей. И это самое прекрасное, что есть в их темных душах.