No love

«...или как легко быть живым посреди с непереносимой смертью»(c)

      Тепло. Тепло очага, тепло от огня, душевное тепло. А он глотает колючую зимнюю стылость, и она оседает на внутренних стенках грудной клетки, смораживает внутренности и протягивает заиндевелую колючую лапу, дабы сжать горячее сердце, способное согреть того, кто давно уже потерял свет, огонь, тепло. Он глотает и глотает зимнюю стылость, и хочется выть волком. Бежать серым зверем сквозь зимние лесистые пространства. И вымораживать на северном ветру свое горячее сердце.       Когда бренность навалилась суетой однообразных дней, пустой суматошной вереницей до судорожной тошноты, и они терялись в серости улиц и домов, опостылевших, Майрон изо всех сил пытался гореть за двоих, согревать своим теплом, дарить хоть немного уюта уставшей будто бы от тысячелетий жизни душе. Мелькор был холоден и спокоен, и когда Майрон смотрел на него, ему вспоминались многовековые фьорды: по ним прошлись ледяные глыбы, но сделали их прекрасными и величественными, они никому не откроют своих снов, окутанных туманами, не откроют своих тайн и памяти. Но Майрон знал, что под коркой этой внешней выдержки день ото дня крепнет агония, как воспаление, которое, если не заметить его вовремя, перерастет в горячку; если не заметить вовремя, то потом уже будет слишком поздно. А Майрон заметил. И горел за двоих, пытаясь согреть? исцелить? Мелькор сильный, словно древние фьорды, испытанные льдом и временем, но это не спасало его. На проверку оказалось, что отчаянье тоже может быть болезнью сильных людей. Оно не прорывается наружу, а загнаивается глубоко внутри, подобно застарелой занозе. Возможно, с каждым годом просто все труднее находить смысл, когда все обесценивается у тебя на глазах. И по утрам, после диких пьянок, сильные пальцы Саурона ласково забирали из бледных, других, уже какую сигарету. Он спасет его, спасет их обоих.       Они решили провести рождество в доме семьи Майрона, так как Ауле с супругой отправились погостить к ее семье. Это было для Саурона отчаянной попыткой вырвать Мелькора из той сумасшедшей жизни, которую он вел. Увезти дальше от выматывающей суеты, от вечно пьяных друзей, хотя больше подошло бы слово «собутыльников», от въевшегося городского холода и безразличия. Может ли жизнь отнимать жизнь? Какая бредовая тафтология. Да и Майрона тихо и не заметно одолевала тоска по «дому», семейному уюту. Когда это было, и было ли вообще? Слишком рано он лишился родителей. Помнится, бабушка пекла медово-имбирное печенье и рассказывала чудные сказки, которые переплетались с его детскими снами. Он часто пытался вспомнить их, но воспоминания глухо обрывались тягучей болью, и горький ком проскальзывал от горла до желудка. Потом Майрон оставил даже попытки. Помнил только то, что в детстве все было по-другому, и время шло по-другому и мир был другим. А теперь Рождество было отличным поводом попытаться опять погрузиться в беззаботную атмосферу детства. Бывало, в сочельник Майрон убегал в лес, и все в эту ночь для ребенка выглядело праздничным: звезды близкие и яркие, и ели белые и нарядные, и серебристый блеск снежинок. А ему все грезилось, что вот сейчас, из-за забеленных стволов покажется добрый дедушка, посмеется благодушно, потреплет макушку. И он не будет один, у него будет свое собственное чудо. А ему так не хватало отца.       И вот, в день перед праздником, Майрон отправил Мелькора за елкой, а сам остался прибраться в доме, с уговором, что тот вернется пораньше, и они вместе ее нарядят. Время уже стало клониться к вечеру, а Мелькора все не было. Мерзкая пьянь, вечно ищущая приключения на свою задницу. Майрон послал к черту имбирное печенье, да я украшение дома показалось таким глупым и бессмысленным. Зачем что-то делать, если другому ничего не надо? И так всегда. Подумаешь —елка, Рождество. И с чего его накрыла такая обида? Тогда он растопил камин, сел и стал просто смотреть на языки пламени, их сплетения, каждый раз разные и неповторимые, и, кажется, замечал это только он. Потом ввалился Мелькор, который свое уже, по-видимому, свое отпраздновал. — Где елка? — безразлично и сухо спросил Саурон. В ответ какое-то непонятное пьяное бормотания, из которого Майрон вынес то, что мол ты — дизайнер, вот и придумай что-нибудь другое. В ответ светловолосый юноша, накинув на себя куртку, выразительно послал его, и, хлопнув дверью, вышел на улицу. ***

Он стоит и стоит уже целую вечность, а ветер бросает ему в лицо стылую снежную крупу. И постепенно сквозь горечь обиды к нему приходит осознание. Осознание того, что дух Рождества не в елках и сытных ужинах, а в самом родном и близком тебе. В его присутствии рядом. Настоящее рождественское чудо сейчас валяется у тебя на диване вдрызг пьяное. Или это морозный воздух подействовал на его воспаленный разум так отрезвляюще, но он поворачивает ручку, идет на кухню, размешивает в кружке микстурку, прагматично припасенную для таких случаев, а затем направляется к Мелькору, глядящему отсутствующим взглядом в потолок. Может кроме алкоголя было что еще, но Майрон боялся об этом подумать. Темные волосы Мелькора беспорядочно рассыпались по подушкам, как же глупо, но Саурон до сих пор не может перестать им любоваться. Вы*#@ть бы его сейчас хорошенько, но какое удовольствие от обладания бессознательным телом. — Пей, рождественская скотина. И на удивление Мелькор выпил. Затем Майрон швырнул в него шапку с варежками. — Одевайся, у нас вытрезвительная программа. Ну, хоть еловых веток наберут. Майрон буквально вынес Мелькора на морозный воздух, а дальше да, не было такого сугроба где бы они не повалялись. Каждый раз, когда Мелькор терял твердую почву под ногами, Саурон сваливался вслед за компанию. — Хватит мельтешить, и так все мельтешит перед глазами. Да нет, Мелькор уже стал приходить в себя, но как-то надо было начать разговор. И притвориться, будто ничего не было. Он всегда так делал. — Я делаю рождественского ангела. Разве ты не делал так в детстве? — Никогда не любил этих пернатых. Их двоих будто отпускает, и они смеются одновременно. Майрон перекатывается и нависает над Мелькором, выдыхая свое теплое дыхание ему в губы. А потом они пойдут домой и проведут этот вечер вместе, находя уют друг в друге, потому что рождественское чудо здесь, рядом, в самом близком и родном человеке.