No love

      Вместо призрачных, болезненных объятий, болезненно-белоснежный свет зимнего солнца. Кто скажет, зачем с утра он выбрался из уюта жилища, задаваемого, конечно же, одним единственным существом на свете, и теперь бредет среди заснеженных пейзажей. Небо без единого облачка — высокое и чистое — бесконечно холодное и безразличное. И в этом мире ослепительного сияния он чувствует себя обреченно одиноким, навеки замершим. Да, именно выпотрашивающее чувство пустоты приходило к нему в такие яркие зимние дни. Оно травило, выбивало из колеи, заставляло задумываться о том, о чем не хотелось думать вовсе. Ведь бывает, живешь себе, куда-то спешишь, о чем-то заботишься, к чему-то стремишься, и вдруг оказываешься на доли секунды будто бы «вырванным», выброшенным из тела, подвешенным в безвременную пустоту и жизнь кажется какой-то чужой, лишенной смысла, и это проклятое ледяное чувство пустоты, чувство вечности и… страх. Хорошо, длится это какие-то мгновения. Чепуха да вздор. Но может именно они и выгнали Майрона утром Рождества из дома, из каких-никаких объятий Мелькора, и привели в небольшую местную церквушку. Пожалуй, каждого хоть раз докучали мысли о «вечном», о том, что же там — после смерти, или нет там ничего. Или есть только пустота да ослепляющий, раздирающий душу свет.       Торжественные и радостные гимны отражаются от белоснежных стен, взвиваются к высокому потолку. Светло. И эта рождественская месса должна бы приносить покой, мир бренным земным душам. Лучи холодного золота скользят по бледным щекам, по пшеничным волосам, а ангелоподобный юноша морщится, съеживается от всепроникающего света. Нет здесь для него тепла, нет места. Белые стены ему холоднее глыб льда — те хоть живые. Они пропитаны ядом, и он нигде не чувствует такой глухой пустоты и одиночества, как здесь. Будто сама вечность дышит ему в лицо своим ледяным дыханием, и кто знает, что она уготовала для него, кто стоит за ней.

***

***

Проснувшись утром под елкой, с ужасного бодуна, Мелькор очень удивился, когда не обнаружил Майрона. Нет, не у себя под боком, ведь вставал тот, по обыкновению, раньше его самого. Но не обнаружил его ни в гостиной, ни, как ожидалось, на кухне, ни во всем доме. От такого досадного открытия, Мелькор почувствовал себя ребенком, которого обманули, но с чего бы? Его возлюбленный скорее всего вышел в магазин, хотя какие магазины утром Рождества? И дом без него сразу стал таким чужим и опустевшим. До этого момента он никогда не задумывался, кто является «огнем» в его жизни, кто согревает, кто разгоняет начинающую «смерзаться» кровь по жилам. Никогда, кроме этого утра. Потом долго сидел на кухне, вертел кружку горького, остывающего кофе, пока веселые блики заполняли кухню утренним светом, не принося ни тепла, ни радости. Майрон нашел его во мраке библиотеки, на втором этаже. Занавески были беспощадно задернуты, и в комнате, на удивление, не было накурено. — Ну и где тебя носило? , — раздалось из кресла недовольное. — Не важно. Майрон плавно пробрался вдоль массивного стола и устроился на коленях Мелькора, изящно вынимая книгу из его рук и заглядывая внутрь. — Как и ты, ходил о жизни подумать, — задумчиво произнес он, пробегая глазами по строчкам. Получилось это, однако, скорее ехидно. — И что надумал? — Да ну. это все, — с досадой, разочаровано, но в тоже время ласково и властно произнес Майрон, обхватив лицо Мелькора ладонями и вглядываясь в его глаза. И глядя в эти глаза, ему более не мерещился ледяной блеск других, скрытых завесой вечности, вымораживающих душу. Он прогнулся в пояснице, извиваясь змеей, по-волчьи зарываясь носом в волосы и утыкаясь в ухо, прошептал: — Нас это не касается. Мелькор не сдержал стона, когда почувствовал острые зубы, осторожно и нежно прикусившие хрящ уха, и раскачивающиеся движения чужих бедер у себя на коленях. Одной рукой он притянул Майрона за поясницу к себе, а второй зарываясь в густые локоны.

***

      Здесь жарко. Здесь мрак занавешенных окон и две души, нашедшие вечное пристанище друг в друге.