No love

Утром он скорее поспешил в больницу. Мелькор пришел в себя, и теперь неподвижно лежал в белоснежной палате, блуждая по ней бесцельным взглядом. - Как ты себя чувствуешь?- осторожно осведомился Майрон. - Отлично, мой любезный друг, - и едко акцентировал последнее слово. - Ну а что я должен был ему ответить? Лучше скажи, что там с анализами. - Боишься за себя? Боишься, что я мог что-то подцепить и заразить тебя? - Мелькор, что ты несешь?! – Майрон первый раз за утро вспылил. - Нет, мне еще не сообщали результаты. Оставишь меня, если окажется так? - Что ты заладил? Ты ведь сам знаешь ответ, или до тебя еще ни черта не дошло?! Речь идет о твоей жизни. Что тебе сказали? Мелькор закатил глаза, показывая, что ему уже начинает докучать их разговор, затем с ленцой произнес: - Сказали, что у меня сильная интоксикация и истощение. Какие-то изменения в печени пошли. И если я буду продолжать употреблять всякую дрянь, то меня ждет цирроз. А еще меня направят в наркологию и к психиатру, - тут Мелькор издал едкий смешок, Майрон же наоборот посуровел в лице, сводя брови у переносицы и выдвигая мужественный подбородок. - Прекрасно, это так смешно, так забавно! Майрон бы хотел еще добавить, что тот эгоистичная скотина, думающая только о себе, но почувствовал острый укол совести, что это он проглядел и допустил то, до какого состояния себя довел Мелькор. Он ведь полагал, что тот сильный, сам знает, что делает и конечно, не слушал никаких увещеваний и советов прекратить вести подобный образ жизни. По возвращению домой Майрон позвонил дяде, попросив того подольше погостить и родителей жены, отдохнуть. - Майрон, что стряслось? - сурово поинтересовался Ауле, зная, что где Мелькор, там и неприятности. - Уверяю, ничего серьезного, просто пока мы не можем вернуться в город. Мелькор немного приболел. - Но работа не ждет, у меня полно недоделанных заказов. Я не хочу терять клиентов. - Не беспокойся, я уже начал работу по завершению твоих вещей. Зная, с каким старанием и щепетильностью его племянник относится к ювелирному и кузнечному делу, Ауле мог не переживать на этот счет, зная, что все будет сделано в лучшем виде. К тому же возраст уже брал свое, и иногда ему хотелось просто покоя, уюта рядом с женой, поэтому он решил, что может с недельку повременить с возвращением. Майрон же не хотел возвращаться в город, где у Мелькора будет намного больше соблазнов. За себя он не боялся, но жить осознанием, что неотвратимо, неизбежно теряешь его было невыносимо. Ему было будто бы знакомо это чувство, чувство рассыпающейся жизни в своих ладонях, жизни дорогой для него, которая ценнее всего остального, и он боялся этого чувства больше всего на свете. Из дома он спрятал весь алкоголь, и если тот будет все время находится рядом с ним, то будет меньше шансов, что достанет дурь и прочую дрянь. Майрон взялся за здоровье Мелькора со всем тщанием, отпаивая его целебными чаями, но следя, что тот сам ничего не достал из аптеки, позволяющего расслабиться. Отпаривал в сауне, дабы скорее вывести из организма токсины. У Мелькора были постоянные приступы тошноты, поэтому травить свой организм дальше у него не было сил; он и так все время чувствовал недомогание, внутренние органы болели, а во рту стояла страшная сухость сахарской пустыни и горечь. Сначала у него даже был энтузиазм начать новую жизнь, записать несколько композиций. Но… Не было никакого вдохновения, только гложущая пустота. А затем началась страшная ломка. Время растянулось, оно текло невыносимо медленно, а настроение сменялось слишком быстро. Майрон уже перестал удивляться странным его выходкам, ибо Мелькор мог в это мгновение подойти и нежно обнять его, будто ища поддержки и ласки, а в следующее, обвинить во всем на свете, будто само существование Майрона его раздражало невыносимо. Да, Мелькора бесило его спокойствие, умиротворение, сосредоточенность и невозмутимость, а еще больше бесило то, в чем бы он не признался сам себе: его вовлеченность в процесс творчества, способность выразить себя, создать что-то новое и прекрасное. И он метался между желанием повиснуть на нем, ища тепла и понимания, стремясь прикоснуться к его огню, с желанием просто врезать хорошенько по его спокойной, и как ему казалось довольной в отличие от него физиономии. По началу, Майрона, конечно, задевали такие выпады в свою сторону, он ведь не был виноват во всем на свете, начиная с валившихся вокруг Мелькора вещей, и заканчивая его дурным настроением и скукой. Скука, да именно эта мразь одолевала его. Мелькор маялся, бродил по дому, не зная чем занять свое, ставшее безмерным время. Долго всматривался в окружающие его предметы, как бы узнавая их снова, либо просто сидел у окна, наблюдая за плывущими по серому небу низкими облаками. В сознании отчего-то всплывали забытые картины детства, и будто вся жизнь, обрывками этих призрачных облаков, проносилась перед внутренним взором. Страшно, когда ты молод, полон сил и энергии, а тебе все неинтересно. И он не знает, не знает чем занять себя. Покурить например бы. Скука. Ничего не имеет настоящего смысла, все приелось. Нужно просто занять, занять себя чем-то, так, кажется, говорят? Отвлечься? Но страшно, когда тебе ничего не хочется, ты с трудом выходишь на прогулку или в магазин, прилагая невероятные усилия для того, чтобы просто продолжать существовать; тебе не доставляют больше удовольствия те вещи, которые приносили его раньше: тебе не нравится никакая музыка, не хочется ничего читать, и, включая очередной фильм, ты понимаешь, то никак не сможешь досмотреть его до конца. Скука. И все вещи вокруг будто потеряли краски, потеряли смысл. Игры, книги – все попытка бегства в лучший мир. Это путь не для него. Он хочет полноты жизни здесь и сейчас. хочет всего сразу, и сам не знает, чего же хочет на самом деле. А вот когда закинешься чем-то, влияющим на психику, то это совсем другое дело. И не кажется, что пространство сжимает тебя, оно просто бесконечно расширяется. И огромная вселенная, и другие миры – вот они, только руку протянуть, дотянуться. Кажется, будто ничего не стесняет, вот она свобода, легкость. И время не подгоняет, не торопит. А теперь он знает только, что нужны деньги, нужно вылазить из долгов. Не вечно же ему сидеть на шее у своего любовника. Ощущение того, что он все-таки мужик, и должен быть в состоянии сам о себе позаботиться гнетет его хуже всего остального. Вечером валяется на диване, и затягивает до боли знакомую Майрону песенку: - Назови хоть одну причину, почему я не могу немного выпить, чтобы скоротать этот унылый вечер? Что в этом такого? - Кроме отравления твоего организма и больной печени – ничего, совсем ничего, - в который раз повторяет Майрон. - Хочешь медленно умирать от разлагающейся печени, вперед. - Ну, может это не такой уж и скверный вариант, - вдается в пространственные рассуждения Мелькор. Майрон не выдержал, мигом подскочив к нему, нависнув сверху и жестко запустив пальцы в волосы резким движением запрокинул его голову, так, чтобы тот смотрел ему в глаза, и прошипел сквозь зубы: - Совсем все мозги пропил, да? На что Мелькор лишь нагло оскалился, глядя на него из-под томно опущенных ресниц. Его всегда заводило подобное поведения Майрона, и он потянул его на себя. В ответ Майрон мстительно впился зубами в его шею, оставляя алый кровоподтек. Мелькор соблазнительно выгнулся и издал хриплый стон, нарочно провоцируя его, так как захотел продолжения этого агрессивного всплеска. Ему нравилось, когда Майрон был таким, похожим на волка, первобытного и дикого зверя. В ходе их совместной жизни негласно выяснилось, что Мелькор не любитель нежностей и ему нравится пожестче, а в Майроне открылся скрытый садист, особенно когда Мелькор возвращался в полусознательном состоянии с очередной тусовки, растрепанный, в узких, облегающих брюках, то Майрон иногда пользовался этим, вытворяя с ним такие непотребства, которые превосходили обычные плетки, ремни, связывания и прочее. Впрочем, Мелькор никогда не был против, лишь порочно постанывая под ним, пока не проваливался в забытье. А затем Майрон в кусающем поцелуе приник к его губам, грубо и наскоро избавляя их от одежды. Златовласый и на этот раз не стал церемониться, резко перевернул его, устраиваясь сзади. Мелькор только жмурился от резких и болезненных движений внутри себя, шумно выдохнув сквозь зубы, когда Майрон заломил ему одну руку за спину. Жарко, остро, до вспышек перед закрытыми веками, это приводило в себя, разгоняло кровь по телу. А затем Майрон наклонился над ним, впиваясь зубами в загривок, одной рукой накрывая его руку, яростно движущую на члене, а другая оплела шею. От нехватки кислорода, возбуждение Мелькора достигло предела, стало болезненным, еще несколько движений и его накрыло сильнейшим оргазмом. Майрон совершил еще несколько ожесточенных толчков, и, изливаясь в него, прокусил до крови кожу на плече. *** А потом, вечером в спальне, Майрон нежно перебирал его длинные волосы в своих руках, монотонно пересказывая истории своей бабушки о великих битвах и победах, о временах чудных и далеких, когда мир был больше и неизведанней; о радости творчества мастеров, создающих удивительные магические вещи, о радости познания, о звездах, что висят так низко, что их можно зачерпывать в ладони, перебирая осколки разноцветных самоцветов. Пел, или плел видения того, что не вечно неподвижной стылости сковывать землю, что придет весна, и новое солнце взойдет над самым дальним холмом на востоке, и тогда придет возрождение и обновление, только для них ли будет тот новый мир, юный и чистый. - Майрон, когда мы успели смириться. Когда нас перестало волновать что-то большое? Жажда других миров, сражений и открытий? Мы мертвы? - Должно быть, мы свое уже отвоевали, и нужно учиться жить так… как есть. И может быть, когда-нибудь, мы вновь станем творцами.