Мои бумажные журавли

«Я товарищей тогда найду, казалось, Но мрази принимают доброту за слабость.»

      Женя Тимарцева — девчонка-«бомба». Ни одна потасовка, ни одна драка, ни одна «стрела» не проходит без ее участия. Как правило, ее жертвы — «ботаны», хиленькие парнишки в жилеточках в клетку, и все те, кого презирает «стая». В «стаю» входят все «сливки» нашей школы, бой-бабы (типа Жени) и агрессивные парни, которым через каждые десять минут надо кого-то отмудохать. Вообще, нет четких критериев для попадания в их «жертвы». Ты можешь просто надеть не те штаны. Увидеть что-то лишнее. Посмотреть в глаза этим бешеным тварям. Назвать их «тварями». Оказать сопротивление (это было моей роковой ошибкой). Не оказывать сопротивления. Слушать «не те» песни (они не нравятся «стае», поэтому получай). Иметь противный голос. Быть слишком уродливым. Быть слишком красивым. Просто ты должен помнить, что если услышишь «бесишь» от кого-то из «них», то — все. Дни твои сочтены, иди выбирай гроб и пиши завещание.       Женю все считают авторитетом. Она, как принято считать, — один из основателей кровожадной банды. После того как она перешла в этом году в десятый «в», началась массовая травля нас. Они переманили к себе моих приятелей и близких друзей. Они промыли им мозги. Теперь для них не может быть друзей среди нашей «касты». Касты неудачников и загнанных зверьков.       Я снова кашляю (чертова простуда) и надеваю какой-то черный свитер-балахон. «Стая» сказала, что если кто-то из учителей «запалит» шрамы от их рук на ком-то из «жертв», то всем будет очень плохо. И им, и нам. Нам, конечно, — в первую очередь. Глупо думать, что учителя такие «святоши» и из моральных побуждений запрещают «стае» издеваться над нами. Ах, если б не инстанции с постоянными проверками на побои и шрамы у учеников, учителя бы сами нас об раковину головой. Каждого. Ясно, что никакие запреты не остановят этих диких животных (ну, «стаю» то есть), и мудохать они нас продолжают. Разве что грозят кровожадной расправой, если мы наденем что-то помимо кофт-мешков и неизменных черных штанов с высокими сапогами. А если они затушат о твои руки сигарету — будь добр, надень перчатки. Делай все, чтобы ни один «синий» или «красный» участок твоей кожи не показался. И в то же время делай это так, чтобы никто и не подумал, что ты что-то прячешь. Наверное, именно по это причине они перестали бить в лицо.       У школы противно пахнет канализацией. Вокруг — никого. Смотрю на часы — там восемь ноль шесть. Добралась в рекордные сроки, даже без опозданий. Ну-у-у… или почти без опозданий. Да нормально, все опаздывают по средам. По средам первый урок — история. А историк — «какая-то слабовольная размазня» (так говорят фифочки и «голд-бойс» из «стаи»). Я считаю, что Роман Викторович — крутой мужик, который просто старается не встревать лишний раз. Иногда я остаюсь у него после уроков, и мы говорим обо всякой ерунде. Года три назад он был школьным психологом, и поэтому умеет выслушать и помочь. Он, как и, впрочем, большинство остальных учителей, наслышан о проделках «стаи», но только он не закрывает на это глаза. Он по-особому относится к «загнанным зверькам» и всегда протягивает руку помощи. Правда, большинство из них ждет какого-то подвоха и «скалится» на его доброту. А я что? А я приняла это, и теперь я его любимчик. И только на мои опоздания он не ругается.       Стандартная схема: «тук-тук, можно войти, спасибо» и — на заднюю парту. Дай Бог ее никто не занял. Второй этаж, третий — а вот и четвертый. В конце коридора — красная дверь.       Три глухих стука. Открываю дверь и, смотря в ноги, захожу.       — Здравствуйте, извините за опоздание.       — Ах, Саша. Доброе утречко. Выспалась? — язвительно спрашивает Роман Викторович. Но он не со зла. Так, на публику. А повеселить тут есть кого.       Я просто краснею и молча ухожу на свое место.       — Э, чё это она Саша, а мы все по фамилиям? — Боже, местной шалаве Машке нужно непременно вставить свои пять копеек.       — Да она ему отсасывает просто хорошо, чё. — Белозерову никак без своих шутеек. Стыдно вот только почему-то мне. Я утыкаюсь в тетрадь и делаю вид, что не слышу этого.       Белозеров и Машка, хоть и не состоят в «стае», любят подкалывать «пассивных» ребятишек («загнанных зверьков»). Шутки у них однообразные и ужас какие предсказуемые. Мне уже не обидно, а стыдно скорее. Перед историком и перед собой.       Роман Викторович покраснел тоже. Только не от смущения, а от злости. Никогда не видела его таким. Хм.       — Так! Белозеров, Мезенцева, слушайте сюда, малолетние идиоты. — У-у-ух, он прям взорвался! — Орловская мне не отсасывала, я ее не насиловал в лаборантской. Будьте спокойны. Иначе будете делать то, что приписали к Саше. И никто-о-о-о… этого не узнает. — Загадочно улыбается.       — Так тя ж посадят! — Белозеров не унимается. Да и на «ты» учителя называть для него в порядке вещей.       — Заткнись! И — дневник на стол. Оба.       — Ути-боже! Наш Ромка разоли-и-ился. — А Машка, видимо, сейчас огребет.       — За что мне сунули этот класс дебилов, а? — Роман Викторович ворчит и против воли забирает дневники с парт. В его сторону летят ругательства.       — А-ха-ха, да это не класс такой. У нас вся школа из дебилов. Наглухо отмороженных мразей. Которые запросто переломят хребет таким, как Вы, Роман Викторович, — напоследок бросает Белозеров, берет рюкзак и сваливает из кабинета. Вот так — просто и без предупреждений. За ним сваливает и Машка.       — Двумя идиотами меньше. Продолжим.       Звонок. Я быстро скидываю тетрадку с учебником в рюкзак, достаю наушники с плеером и собираюсь за гаражи слева от школы. Обычно я хожу курить на третьей перемене (она самая большая), но… На нее у меня свои планы.       За гаражами как всегда полно народу. Здесь никто не увидит, что ты не такой «святоша», каким тебя представляют люди. Здесь нет этого «кастового расслоения». Хочешь сигарету или огня — попроси. Тебя не побьют за то, что ты бесишь какую-то фифу. Тут все равны. Десятый «в» почти в полном составе. Шпана из седьмых. Даже «выпускники» есть.       — Ха, Мышонок, закурить не найдется?       Это — мне. Неизвестно, почему я Мышонок, но вроде как это моя кличка. Я молча достаю сигарету, оборачиваюсь и протягиваю собеседнику. Ох, Тимарцева. Какая встреча.       — Жека, ну чё ты там с Орловской застряла? Дуй сюда. — Какой-то голос из-за бачков. Не знаю, наверно, ее компания. Надо сваливать.       — Да щас приду. Слушай, — Это уже ко мне, — раз уж так произошло, что мы встретились в «курилке», расскажу тут. Тут такое дело… В общем, Лир и Дэн вписались в нашу компашку. И Лир чё-то все сопли размазывает из-за тебя. Типа, переоценка устоев, туда-сюда. Короче, так вышло, что теперь мы тебя не мудохаем и зовем к себе. Если чё, Лир — это Дана Лирская, а Дэн — ну… Васильев, короче. Лир мне наплела, что вы раньше неплохо так зависали, и хочет мир наладить между вами. Хер его пойми, почему я посредник между вами, но… Короче, после учебы приходи в парк у больницы, мы там виснем до ночи.