Мои бумажные журавли

«И так каждый Божий день — Больше денег, больше дел, больше дев, больше демонов.»

      Тим (Женёк Тимарцева не переносит, когда ее зовут по-другому), видимо, набухалась. Лир и Дэн сидят на качели с бутылками какого-то самогона, а «вэшки» осваивают скейт. Доска — одна на пятерых, и то — Дэна. А ему что? Ему не жалко: он к Дане подкатывает. А она либо в доску пьяна, либо уже словила бледного. Сидит — ни жива ни мертва, лыбится в пустоту и ржёт.       — А-йоу, Санёк подтянулась! Погнали знакомиться! — Тим перестаёт орать про коня, поле и любовь к Родине и, шатаясь, бежит ко мне.       — П-привет? — Я смущаюсь и отвечаю на объятия Тим.       Какая любвеобильность.       — К…коро — ик! — че. Чё я хотела. Смотри: Лир, Дэн — ну, вы знакомы. Шакалы из десятого «в» — Бурый, Летов, Гвоздь, Коготь и… Саврасов, как там тя?       — Да ну чё, ну Тим, ну какого хера?       Он щёлкает зажигалкой, достает из кармана рубашки «Philip Morris» и, зажмурившись, затягивается.       — Я — Грач. Куришь? — Патлатый паренек на скейте дергает головой, отбрасывает волосы назад и протягивает мне сигарету.       — Да, спасибо.       Улыбнувшись, Грач протягивает мне кулак, и я отвечаю на дружеский жест.       Тим снова хлещет своё пойло прямо из горла. Даже не давится.       — Чё? Давно ли? — Женя поднимает бровь, как это умеет делать только она.       — Да харе бухать уже, Тим! — Грач отбирает у Жени бутылку и кидает в кусты. Стекло разламывается несколькими трещинами, и коричневая жижа выливается в траву.       — Ах ты мудачье! Беги отсюда, ублюдок, беги, пока можешь!..       Саврасов подрывается и, схватив скейт, разбегается и запрыгивает на доску. Женя, пошатнувшись, пробегает три метра, запинается о корягу и падает локтями на камни. Вдалеке раздается заливистый хохот Грача.       Дана шепчет что-то на ухо Васильеву, и он, разведя в воздухе ладонями, смотрит мне в глаза. Дэн, наверно, забыл, но я помню, как эти глаза становились красными и сверкали от нахлынувшего азарта и лютого гнева, как его пасть щёлкала за моим ухом, как его грубые кулаки били мне в спину. Я всё помню.       — Саша. — Дана опускает глаза на землю и отстраняется от Васильева.       — Да? — Я делаю пару шагов навстречу, но, вспомнив об осторожности, останавливаюсь.       Лир хлопает ладонями по коленям и встаёт, хватая Васильева за предплечье.       — Я не прошу меня простить. Я знаю, это невозможно. Просто… я часто вспоминала наше общение, те дни, когда всё было в порядке… и…       — В общем, Саш, — врывается Васильев, — мы охренеть как виноваты перед тобой. Особенно я. — Дэн косится на свою собаку, привязанную к ручке скамейки. — Можешь ненавидеть нас: мы заслужили.       — Я не ненавижу. — Мне остается только сжать пальцы в кулак и отвернуться.       — Саш… — Дана подходит ко мне и кладёт руку на плечо.       — Дана, я всё понимаю. Не оправдывайся. — Я переплетаю наши пальцы и поворачиваюсь к ней.       Сдавленный вздох.       Прокуренная футболка Лир.       (Как же непривычно называть её Лир).       Жёсткие волосы колют щёки.       Октябрьский вечер опустился очень быстро и незаметно. Вместе с туманным сумраком пришёл и промозглый холод с моросью. Неразумно было идти в одном флисовом джемпере, хотя, как я вижу, ребята не мёрзнут и в одних футболках. Я швыряю тканевый рюкзак на щебёнку и сажусь вдали от компании, молча наблюдая за угасающим весельем.       Щёлк, щёлк.       Огонь горит слабо.       Затягиваюсь. Курить взатяг получается отвратительно. Мелкие капли накрапывают по тонкому флису; холодно и неуютно — но согреться не выходит. Только горький дым разливается по нутру, и от этого становится лишь хуже. Докурив до середины, тушу сигарету о ладонь и бросаю под ноги. Вожу пламенем зажигалки около запястий и вдоль пальцев, пока огонь не потухает. Темно и страшно. Холодно и неуютно… холодно и неуютно.       Я закрываю глаза и подставляю лицо под капли дождя. Вода стекает по моим скулам, бежит по шее под кофту.       Сквозь шорох капель слышатся чьи-то шаги, но мне не хочется знать, кто пришёл. Совсем не хочется. Некто гладит меня по подбородку, на момент останавливается и осторожно движется пальцами по скулам.       — Совсем не интересно, кто я?       Васильев.       Я открываю глаза и скромно улыбаюсь.       — Сидишь тут одна…       — Сижу.       Денис молча накидывает мне на плечи свою кожанку.       — Совсем замёрзла.       — Я уже не чувствую.       — Я сяду рядом?       — Если хочешь.       Он раскидывает камни и присаживается напротив меня.       — У Тим кончилось всё бухло, и она прямо не в себе… — Дэн делает паузу и, улыбнувшись, издаёт смешок.       — Это всегда так?       — Да, это же Тим…       Ловлю себя на мысли, что не хочу, чтобы он замолчал.       — Расскажи побольше о вашей банде.       …И почему только мне это интересно?       — Грач. Толян Саврасов. Художник. Семнадцать лет. Скейтер, но постоянно ломает свои доски…       Я тихо смеюсь.       —…Мечтает стать татуировщиком. Добрый чувак.       — Он не из нашей школы, да?       — Да, он поступил в не-ПТУ-а-колледж в другом городе.       — А что насчет Тим?       — Женёк. Десятый «в». Бухает как не в себя каждый день и обожает драться. Да это ты и без меня знаешь.       — Это уж точно, — улыбаюсь я. Никогда не думала, что когда-то буду сидеть под дождем и глупо улыбаться моему злейшему врагу.       — Саш…       Денис смотрит в мои глаза, но уже не со свирепостью, а наоборот — дружелюбно и спокойно.       — Дэн?       Он наклоняется и, встав на колени, хватает меня за подбородок.       Холодные губы Дениса.       Сладость первого поцелуя.       Пульсирующее тепло где-то в рёбрах.       Ненависть. Любовь. Ненависть.       Пожалуйста, не останавливайся, Васильев. Что угодно, только не останавливайся.