Любовь на время

— Слушай, почему-то мне кажется, что всё это бред собачий. Отец тяжело вздыхает на другом конце провода, а я закатываю глаза. Снова. Прислушиваюсь к реву машины за окном, выбирая это, а не звук голоса отца. — Джастин, ты тут? — после десяти секунд моего молчания, спрашивает он. Наконец, я говорю, стараясь придать голосу уверенности: — Это правда, и ты сам убедишься через пять дней. — А как ее зовут хоть? — Смешок отца я пытаюсь проигнорировать. — Эту твою девушку. Тихо отвечаю: — Вот при встрече сам ее и спросишь. — Почти вижу, как он яростно сжимает телефон, но задаю вопрос, который мучает меня с четырех утра: — Ты пойдешь сегодня к маме? — Нет. Сдавленно и коротко. Просто «нет». Я громко усмехаюсь и спокойно говорю: — Знаешь, даже хорошо, что ты не пойдешь. Надеюсь, так будет до конца жизни. И кладу трубку. Чувствую себя каким-то подростком, которого достали родители. Точнее, отец. Итак, все минусы, которые я подсчитал еще этим ранним утром (их два): первый — мне срочно нужна девушка, потому что собственный отец уверен, что я гей. Он уже второй месяц твердит, что и таким меня любит и принимает, но видеть себя геем в глазах отца несколько месяцев — весьма паршиво, знаете ли. Конечно, можно на это все забить, что я и собирался делать. Но мой отец — конгрессмен Джереми Бибер — несколько дней назад сообщил, что хочет рассказать об этом всему миру. Рассказать, что его сын — голубой. А на это уже забить не получится. Не то чтобы он супер известный, но все равно это будет огромная новость. И я как-то ляпнул, что уже пару месяцев встречаюсь с девушкой. Проблема в том, что никакой девушки у меня нет. Переходим к другому минусу — сегодня первый день весны, а значит — день моего рождения. Настроение, мягко говоря, совершенно непраздничное, и я бы не выходил из дома весь этот дерьмовый день, но сегодня меня ждут четыре занятия. Я любил свои дни рождения. Честно, я их просто обожал. Но это обожание праздника резко оборвалось в мой пятнадцатый день рождения. И именно из-за этой ненависти к этому чертову дню я не хочу выходить из дома. Но я беру ключи с лосиных рожек, висящих на стене, прощаюсь с бабулей Харпер, с которой и живу в этом доме (она терпит мою музыку и заморочки), и теплее закутываюсь в шарф. Сегодня ночью был снег. Почти все первые числа марта идет снег, кроме моего семнадцатилетия, когда я полетел в Калифорнию. А в Калифорнии, как известно, снег — чудо света. Снег почти растаял, и на траве и на асфальте остались лишь большие лужицы воды. Не так уж и холодно, поэтому я снимаю шарф и кладу его в рюкзак. Раньше я думал, что день рождения — особый праздник. Ты ждешь его, считаешь лучшим днем в году, и, наверное, даже печально, что с каждым годом взросления он перестает быть лучшим. Он начинает быть просто днем, обычным ничем непримечательным днем. Я ненавижу первое марта не только из-за дня рождения. Этот день для меня проклят. Проклят, как никакой день из трехсот шестидесяти пяти. Меланхоличные мысли снова как дым просачиваются в голову, и я легонько трясу головой, смотрю на прохожих людей, делаю всё, что угодно, лишь бы не думать об этом. Понимаю, что опоздал на испанский, поэтому на бегу снимаю куртку, достаю нужные принадлежности из рюкзака и открываю дверь в седьмую аудиторию. И да, конечно, я опоздал, потому что все тут же вскидывают головы и удивленно смотрят. Даже миссис Крюгер, которая, сняв очки, пробормотала, что я могу сесть на место. Все дело в том, что я никогда не опаздывал. Я сажусь за свой стол, открываю блокнот и чувствую, как в голову что-то прилетает. Слышу это самое дурацкое хихиканье Лолы Саттер и кидаю обратно бумажный самолетик. Как в школе, честное слово. Через пятнадцать минут этот самолетик снова приземляется на мою голову, и я уже хочу кинуть его обратно, но слышу тихий шепот этой девчонки: — Нет! Не кидай! Прочти, что там написано. И там начеркано следующее: «Ты сегодня выглядишь даже лучше, чем обычно. С днем рождения!!!!!!!» Комкаю эту бумажку и кидаю к ее столу, но устремляю на нее хмурый взгляд. Одними губами произношу, что засуну ей это в задницу, но она отмахивается и улыбается своей улыбкой, прикусив зубами кончик языка и все так же поглядывая на меня. Она выглядит как обычно: глаза игриво блестят, словно ей нечем заняться на испанском, кроме того как бесить меня; волосы ее собраны в незамысловатый узел, и несколько ярких синих прядей спадают на щеки и плечи; губы ее как всегда искусанные и такие распухшие, словно она на завтрак съела ведро перца Чили; черная татуировка под ключицей — крошечное солнышко с тремя лучами — поблескивает на фоне ее кожи и среди светлого освещения кажется еще темнее; и ох уж этот взгляд. Я одновременно ненавижу и обожаю этот взгляд, хотя… ненависти все же больше. Она смотрит на меня, как старшеклассник смотрит на ботаника после того, как его избил, довольствуясь своим творением. Такой странный шутливый взгляд, от которого мне хочется обнять себя руками и спрятаться. В общем, Лола Саттер — девушка, которая может достать любого, но одновременно и позабавить. И она первая, кто поздравил меня с этим дерьмовым днем. Отец, как всегда, и слова не сказал, но эта девчонка — первая, кто заставил меня улыбнуться в этот морозный день весны. До чего она меня раздражает. Поворачиваюсь к миссис Крюгер, которая выключает свет и врубает какой-то обучающий фильм, в котором говорится о животных в Испании. И я засыпаю. Засыпаю, подперев голову рукой, совершенно потерявшись в собственном рассудке. И делаю тем самым ужасную ошибку. Я распахиваю глаза от того, что слышу шум. Такой шум, будто автомобиль среди пустой трассы сбил оленя. Можно сказать, не шум, а определенный звук. Резкий и оглушающий. Даже уши заложило. Вся кровь будто перетекла в голову и начала бешено пульсировать, громким эхом отдаваясь в ушах. А сердце же наоборот — словно перестало биться. Я знал, что оно все так же билось, но не чувствовал его. Совсем. Его словно вырвали из груди как в моих любимых фильмах ужасов. Я невольно прикладываю руку к груди. Праздник закончился два часа назад, и мне удалось заснуть. Но неужели мои друзья и родители (точнее, мама) решила сделать для меня сюрприз и устроить салют? Если это так, я пообещаю себе не ругаться с отцом всю жизнь. Выбегаю из комнаты в коридор. Полоска света луны проникает сюда и освещает мне весь путь. Но меня что-то останавливает. Я будто ступил на лужу. Опускаю взгляд на свои тапочки с человеком пауком, и весь воздух застревает в моем горле. Так же, как и собственный крик. Я хочу закричать. Но не могу. Лужа крови тропинкой начинает растекаться по всему коридору, сливаясь с моими красными тапочками. Пальцами ног чувствую эту влажность. И тут крик вырывается из моего будто онемевшего горла. Открываю дверь в ту комнату, откуда и течет эта красная густая жидкость. Дверь в комнату мамы. — Бибер! Я резко вскакиваю, разлепляя веки и щуря глаза от резкого света. Чувствую, как пот каплями стекает по шее и спине, а сердце колотится, как заведенное. Мои глаза распахиваются, когда передо мной, скрестив руки на груди, стоит Лола. Все другие уже покинули аудиторию. И Лола явно в недоумении. — Спать в собственный день рождения! — возмущается она себе под нос. — Ну и ну… Я хочу что-то сказать. Но не могу. Кончик языка пропитан кислым вкусом. Хочу сплюнуть этот ком и начать говорить. Я не могу. Она, так и не дождавшись ответа, закатывает глаза, поправляет лямку рюкзака на правом плече, разворачивается и уходит. Она видела меня в уязвимом состоянии. Впервые я предстал перед кем-то в таком виде. Впервые я почувствовал себя пойманным зверьком. Думаю, третий минус этого дерьмового дня подоспел немного раньше, чем я думал.

* * *

— С днем рождения! — Ко мне подлетает Дженсен, буквально вваливаясь на меня и крича поздравления на весь университет. Поймав укоризненный взгляд мимо проходящего преподавателя, этот придурок успокоился и опустился на кожаный диван рядом со мной. — Спасибо, спасибо, — бурчу я, все еще чувствуя на себе множество взглядов. — Мог бы заорать еще громче. Кажется, снаружи тебя еще не услышали. — Не будь таким нудным в свой же день рождения, Бибер. — Он откидывает со лба свисающую светлую прядь и забавно морщит нос. — Смотри, что я принес. Он лезет в свой рюкзак, а у меня, кажется, глаза вылезают на лоб, гадая, что это: виски, травка, или что еще похлеще. — Вот! И это долбаный пакетик с картошкой фри. Как типично с его стороны. — Зажигать, так зажигать, — подмигивает Дженсон, и мы вместе начинаем поглощать еду из крошечного пакетика. — Так что за тусовку ты сегодня планируешь устроить? Я тут же отвечаю ему с набитым ртом: — Не будет никакой тусовки. Он удивленно округляет глаза. — Почему? Тебе же уже скоро третий десяток пойдет. Это надо отметить! Дженсон — мой единственный друг, который все еще не свалил от меня, терпит мои заморочки и каждую субботу тащит на фермерский рынок покупать рыбу для обеда его мамы. Дженс с первого дня знакомства показался мне слишком энергичным, слишком импульсивным и диким. Даже сегодня на нем красная куртка в стиле шестидесятых, его светлые кудрявые волосы торчат во все стороны, а на его мизинце кольцо как у Крестного Отца. А я… А что я? На моем мизинце ничего нет, мои волосы обычного каштанового цвета и на мне белая приглаженная футболка с воротником. На моем фоне этот парень просто мерцает, как самая яркая звезда на небе. Нет. Я не вхожу в число самых-унылых-и-скучных людей этого университета, но на его месте я бы давно убил себя за занудность и прочие штучки, без которых я не могу прожить. И как он меня терпит? — Так почему нет? Зеленые глаза Дженса сверкают, взгляд его ясный и ждущий ответа. А я не могу ответить, почему я никогда не праздную дни рождения. Потому что наша дружба не на таком уровне, или потому что, в конечном итоге, я этого никогда не скажу? Хрен знает. Качаю головой, придавая лицу самое что ни на есть серьезное выражение, и твердо говорю: — Нет… Я снимаю комнату в доме у одной бабульки, так что… И что я за идиот-то. Но он будто все понимает. Кивает и отвечает все с таким же набитым ртом: — Хорошо. Нет так нет. — Дженс медленно расплывается в улыбке. — Но от моего подарка ты фиг отделаешься. И он дарит мне рамку для фотографии, края которой отделаны какими-то камешками. Это хороший подарок, тем более, когда мы знакомы полгода, и я не понимаю, что я сделал такого за эти ничтожные шесть месяцев, когда этот открытый и светлый человек дарит мне подарок. Вновь за этот день стараюсь отогнать лишние мысли. Кажется, я до конца жизни буду искать в себе чертовы минусы. Griffin Peterson — Maybe Someday Вечер сегодня теплый и по-настоящему вечерний. К моему огромному удивлению, домой возвращаться не хотелось, и, заверив бабулю Харпер, что я скоро вернусь, я пошел в любимый бар. Все мои знакомые считают меня полнейшим идиотом, потому что я снимаю комнату у одинокой бабушки, которой за шестьдесят. А я на эти самые замечания знакомых всего лишь пожимаю плечами. Мне нравится. Я не устраиваю вечеринки, на которые надо приглашать пол дюжины людей, и это мне тоже нравится. Мне так же нравится кушать ее вкусные завтраки, говорить с ней о самых различных вещах на свете, узнавать больше о ее молодости и просто снимать комнату в этом уютном доме. Харпер Франческа Сиквелл — чокнутая на всю голову женщина, она коллекционирует осенние листья, складывая их в блокнот и объясняя все тем, что любит осень; она каждое воскресенье ходит на китайскую йогу в парк со своими подругами; бабуля не слишком-то много обращает на меня внимания, но всегда уверяет, что, если мне потребуется срочный совет, она всегда будет тут как тут. Заворачиваю за угол и вижу витрину бара, с яркой надписью «КАНАДСКИЙ ЛЕСОРУБ». Почему он так называется, я понятия не имею. Нью-Йорк вечером — это что-то страшное. И почему-то именно в этом я нахожу свое успокоение. Вечером все потоками направляются домой после тяжелого буднего дня. Город кипит разговорами на различных языках, тут пахнет выпивкой, потому что начинают открываться все ночные заведения, ощущается холодный ветер весны, который для меня становится теплым и приятным. Я помню, как мои родители рассказывали мне про этот город. Они говорили, что он бурлит жизнью и всегда будет таким, что он разный, по-своему ужасный и прекрасный, и что обязательно мы все его посетим. И я его посетил. Да влюбился в него так, что переехал. Но один. Родители не выполнили своего обещания, и я остался один в этом огромной мегаполисе, словно мелкая рыбешка в океане, у которой вся жизнь впереди. Все воспоминания, словно ледяной воздух просеиваются в меня, и я быстро-быстро-быстро моргаю, чтобы никто не увидел мою жалкую влажность в глазах. Открываю стеклянную дверь и слышу, как над моей головой стучат друг об друга колокольчики, украшенный цветами. Бар с таким мужским названием и девчачьими штучками. Сегодня тут много народу, но также куча свободных столиков. Столы тут деревянные с симпатичными узорами, которые сочетаются с кожаными голубыми вставками маленьких кресел. Он не то чтобы маленький, но и не огромный. Он уютный, и тебе хочется тут позавтракать, привести сюда друзей… ну или отпраздновать свой день рождения в полном одиночестве, как, например, мне. Снимаю куртку и шапку, по привычке лохмачу волосы и сажусь за барную стойку, терпеливо ожидая, когда эта девчонка обратит на меня свое должное внимание. Мои щеки раскраснелись от холода снаружи, волосы в полном беспорядке, а я в старом растянутом свитере сижу у барной стойки, когда, по идее, должен нажраться до упаду, как самый обычный студент в свой день рождения. Хотя я сомневаюсь, что мне бы понравилось, если бы так и было. Точнее, я уверен, что нет. — Привет, Лорелей. — Она заканчивает наливать клиенту Хайнекен и наконец смотрит на меня. Ее голубые глаза распахиваются до невозможности, и я уже хочу пошутить над этим, когда она говорит: — Ты что это тут делаешь? — У нас свободная страна, Лола. Не будь такой грубой. Она ближе подходит ко мне, и я замечаю, что щеки ее разрумянились от духоты бара, а светлые глаза сверкают при таком освещении. Я себя буду обманывать, если буду твердить, что она некрасивая. Она очень даже красивая. Не по типичным меркам самой красоты и сексуальности — она, конечно, горячая, и любой прохожий парень задержит свой взгляд на ней, — но ее красота заключается в другом. В том, что ей совершенно все равно, выбилась у нее прядь из ее пучка или нет. В том, что она не обращает внимания, если кто-то из посетителей заметит, что сейчас она смешивает коктейли и умудряется одновременно закидывать в рот виноградинки. Она вновь окидывает меня взглядом, даже не беспокоясь о том, что это очень нагло с ее стороны. — Ты пришел в чертов бар совсем один в свой день рождения? Я медленно киваю. — Мне вот этот коктейль, — указываю на неизвестный напиток в карточке меню. Она фыркает. — Этот коктейль для детей. А теперь уматывай отсюда, потому что дома тебя наверняка ждет супертусовка с толпой супердрузей. Да, она чумовая. Совершенно. И поэтому мне стоило бы держаться от нее подальше. Лола протягивает мне гроздь зеленого винограда. Я замечаю, что ее взгляд смягчается. — Хочешь? — Если бесплатно, то да. — Ой, заткнись, — резко обрывает она. — Все в универе знают, что ты сын какого-то там конгрессмена, которого я знать не знаю. Так что, — продолжает она, и в ее глазах вновь вспыхивают игривые огоньки, — я удваиваю твою плату. И все. Она не пытается произвести на меня впечатление, как все мои знакомые, когда они узнают, чей я сын. — За это тебя могут уволить, — изрекаю я и делаю глоток фруктового коктейля, который она ставит передо мной. — У меня вопрос. Она наливает пинту Гинесса и взглядом показывает, чтобы я продолжал. — Почему ты тут работаешь? Ответ ее не замедлил. — Потому что не у всех есть в запасе куча денег, Бибер. Лола даже не злится. Не осуждает за такой ужасный вопрос. Не расстраивается. Она просто продолжает отвечать, заставляя меня убеждаться в том, что она искренний человек — первый, которого я когда-либо вижу. И я не знаю, по душе мне такая ее искренность или нет. Потому что… потому что от ее таких взглядов распахнутых голубых глаз и слов, проскакивающих по ее губам, мне хочется убежать в свой дом, закутаться в одеяло и сидеть так целую вечность, думая и думая. И я сам не знаю, о чем именно думая. Разговаривать с ней — это как нестись по скале на самокате. Ты не знаешь, что будет в следующую секунду — упадешь ты, взлетишь или все будет таким же. Разве можно чувствовать комфорт и риск одновременно? Но для нее, я уверен, наши эти разговоры ничегошеньки не значат. Для меня, впрочем-то, тоже, но эти наши «ничего» почему-то отличаются. Понятия не имею как, но отличаются. — Ты сейчас выглядишь, как унылое де… — Знаю, — огрызаюсь я. — Так! — Она стукает кулаком по поверхность стойки и тут же жалеет об этом, морщась и потирая костяшки. Все же выдавливает из себя слова, и это несмотря на то, что я груб с ней. — Давай сделаем селфи. У тебя же все-таки праздник. — Зачем? Но она уже достает свой розовый телефон, облепленный маленькими стразами, и опирается спиной о барную стойку со своей стороны. Я ставлю свой почти допитый коктейль, и она включает фронтальную камеру. Лола улыбается от ушей, а я натягиваю эту улыбку через силу, но она расползается по губам сама по себе, когда я смотрю на нее. Не на себя на ее экране, а именно на нее. Ее макушка в десяти сантиметров от моего лица, и даже так я чувствую запах ее шампуня с ароматом свежего кофе. Черт, что я вообще творю? Лола делает штук пятнадцать фото, на которых, я уверен, я получился ужасно. И эта интимная атмосфера, которая продлилась несколько секунд, обрывается. Она удаляет все остальные фото, оставляя одну и показывает мне. Мельком взглянув на нее, я улыбаюсь и показываю большой палец вверх. Она улыбается тоже и идет к очередному клиенту. — Привет, Нэнси, — восклицаю я, когда вижу брюнетку у бара. — Как дела? — Оу, наш постоянный клиент, — воркует она. — Отлично, Бибер. Лола кивает в мою сторону и изрекает: — У него сегодня день рождения. Нэнси потряхивает плечами, и ее рот удивленно распахивается. — И почему он тут торчит? — Вообще-то обидно, когда о тебе говорят в третьем лице, — бурчу я, и Лола тут же отвечает ей: — Мне все равно. Он просто здесь. Конечно, все равно. Конечно, я просто здесь в свой день рождения, когда передо мной расстилаются уйма возможностей хорошо отдохнуть в этом огромном городе. Я просто здесь. И ей просто все равно. Все становится на свои места. Как и должно быть. В четырнадцать лет на чердаке я откопал старую тетрадь с кучей рисунков, под которыми были надписи вроде цитат. И сейчас, попивая коктейль и наблюдая за заходящими в бар людьми, я вспомнил один рисунок, на котором был изображен человек, а перед ним — тысяча дорог. Неужели эта цитата про меня, сидящего прямо здесь и прямо сейчас? В груди ползет глубокое неприятное чувство. И неужели так будет всегда? Итак, сегодняшний рисунок про одиночество в городе с населением более восьми миллионов людей.