Любовь на время

В самый длительный перерыв между занятиями ко мне заявляется Бет, еле удерживая в руках два огромных хот-дога и две бутылки спрайта. Сейчас все студенты сидят на теплой и мягкой траве, греются на солнце и поглощают свои обеды. В столовой очень жарко, и было бы тесно, так что всем разрешили провести сорок минут во дворе, потому что сегодня очень даже тепло. — Ты зачем сюда явился? — спрашиваю я его с широкой улыбкой, и он присоединяется ко мне — плюхается вниз на траву и прислоняется спиной к дереву. — Я прогуливаю школу, — пожимает плечами Бет, откусывая огромный кусок хот-дога. — Прогуливать школу очень плохо, — бормочу я с уже набитым ртом. Проходит три года, прежде чем он прожевывает все и отвечает: — Как будто ты год назад ее не прогуливала. Отпиваю спрайта, понимая, что сказать мне нечего, потому что Бет прав. Я прогуливала школу, но часто мне это не удавалось, так как моя мама была библиотекарем в школе, где я училась. А при таких обстоятельствах много уроков прогулять не получится. Под влиянием собственных мыслей я невольно спрашиваю Бета: — Как у тебя с родителями? Он откидывает со лба рыжую прядь и легонько пожимает плечами. На солнце его веснушки кажутся еще ярче, чем есть на самом деле. — Впрочем-то, хорошо. Мы часто ссоримся, но отношения неплохие. — Это хорошо. — Откусываю кусок и продолжаю: — В подростковом возрасте это имеет огромное значение. — А у тебя как с предками? По всей груди расползается неприятное чувство, сдавливая внутренности. Проглатываю комок и отвечаю, стараясь скрыть дрожь в голосе: — С мамой прекрасно. Бет, словно все поняв, с опаской смотрит на меня и задает вопрос: — А с отцом? Делаю глубокий вдох. Давай же, Лола. Выйди из этого режима робота, когда кто-то заводит разговор о родителях. — Отец изменил маме и умотал в Австрию со своей подружкой. Бет мигом меняется в лице и кивает. Мы продолжаем молча жевать еду, выщипывать травинки и смотреть вперед, щурясь от солнца. — Ясно. Как ни странно, я не создала неловкости. Бет как всегда пошутил про мое имя, а я — про его веснушки. Потрепав его по голове и поблагодарив за завтрак, я направилась обратно в универ, а он — домой. Даже когда мне было лет пять, вспышками воспоминаний я отчетливо помню, как мои родители ссорились. Я помню, как вечерами папа куда-то уходил, а я ночью не могла уснуть, потому что слышала плач мамы в соседней комнате. Когда мне было одиннадцать, папа уже не скрывал, что у него есть другая женщина, и, собрав нас вместе, заявил, что уезжает в Австрию. Даже предложил мне поехать с ним. Хотя я сама не знаю почему. Мы никогда не были близки, какими должны быть папа с дочерью, я никогда не придавала этому значения. Конечно, я хотела его внимания, но когда немного подросла и периодически наблюдала, как он кричал на маму, как иногда поднимал на нее руку и как звонил своей новой девушке… все мое обожание к отцу исчезло. Но, несмотря на все это, моя мама терпела. Терпела моего отца, верила, что он очнется, и все встанет на свои места. Она думала, что все это ненадолго. И ее взгляд тем вечером, когда он сообщил, что уезжает навсегда, я никогда не забуду. Взгляд настоящей любящей женщины, которая только что будто упала с небоскреба. Видя все это — историю своих родителей, — невольно начинаешь понимать, что измена — такая легкая вещь, которая может обернуться для человека самым худшим. Я вижу, как в университете многим девушкам изменяют парни, созваниваясь и встречаясь с другими. И то, как, не задумываясь, они поступают… остановимся на том, что с доверием к парням у меня сложно. Даже лет в пятнадцать, когда я ходила на первые свидания, понимала, что в конечном итоге все закончится, и у моего бой-френда появится другая — намного превосходящая меня. Всегда найдутся люди, которые могут нас превзойти во многом. И проблема в том, что в большинстве случаев у твоего обожаемого человечка может появиться другой, которого он посчитает лучше.

***

Когда я закончила смотреть фильмы с актером, которого я просто боготворила, но имени его даже не помнила, я легла спать, завернувшись в два одеяла. Все жители Нью-Йорка привыкли засыпать под звуки гудков, шума езды машин и говора людей. Особенно, когда живешь в Манхэттене. Моих сверстников и всю местную молодежь в основном можно встретить где-нибудь в Бруклине и Квинсе, потому что Манхэттен представляет собой множество блестящих небоскребов, устремляющихся ввысь, кучу офисных людей, которые утром толпами идут на работу, покупают в «Старбаксе» кофе и читают ежедневный «Нью-Йорк Таймс». Мне нравится тут жить, и, если честно, я уже не представляю себя без этого города. Точнее, я не представляю себя в каком-нибудь другом месте. Не могу представить себя где-нибудь в Лос-Анджелесе среди всех этих светловолосых людей, пальм и пляжа. В моем осознании я — это Лола, ловящая такси на оживленной улице, ноющая, что зимой слишком холодно, ездящая на метро, а не на машине — потому что я терпеть не могу ездить на машине, — без умолку болтающая в баре с клиентами, смущая их и в некотором роде веселя, но… я не хочу больше нигде жить. Хотя мама при каждом нашем разговоре настаивает, чтобы я вернулась в Сан-Франциско и училась в Калифорнийском Университете. Но я не могу. И думаю, просто не хочу. Когда я уже начала дремать, в мою комнату настойчиво постучали три раза. Запахнувшись в огромный белый халат и надев тапочки, я двинулась к двери, проклиная все на свете. И передо мной стояли два придурка, запахнувшись в одинаковые толстовки с капюшонами и надписью «БОТАНИК». Колтон держал в руках рюкзак, куда были не до конца впихнуты фритос, кажется, термос и упаковка печенья; так же из рюкзака выглядывал кусочек пледа. А Уилл держал фонарик, светя мне прямо в лицо. Я злобно прищуриваюсь. — Какого черта, австралийцы хреновы? Сейчас два ночи, завтра мне нужно рано вставать на последний экзамен, а они, кажется, затеяли какую-то ерунду, потому что прямо сейчас улыбаются во весь рот. — Одевайся и пойдем, — говорит Уилл громко, но Колт тут же на него шикает. — Куда? К вашим кенгуру и коалам? Они разводят руками, словно обнимая воздух вокруг себя, и одинаково восклицают: — К приключениям. — Идите нахер!

***

Imagine Dragons — Whatever It Takes И как я на это согласилась? Куда подевался весь мой здравый рассудок в то время, как я сейчас следую за этими близнецами по темной улице? Город ночью, конечно же, не спит, но мы завернули за какой-то поворот, где в основном располагаются куча мотелей, куда идут ребята после ночных клубов, какие-то дешевые заведения, где к тому же всему обитают множество байкеров. — Что за чертовщину мы собираемся творить? — Я их догоняю и просовываюсь между ними. Они как всегда пожимают плечами. На мне свитер огромных размеров, кожаная куртка, лосины для йоги, штаны потеплее, большие сапоги, которые я еле отыскала в шкафу, и сверху я еще напялила серую толстовку Уилла, закутав голову в капюшон. Сегодня ночью особенно холодно, и почему-то именно сегодня им что-то взбрело в голову. Через пять минут мы достигаем какой-то тихой улицы, на которой расположились несколько аккуратных одноэтажных домиков с низкими заборчиками и подстриженными газонами. — Что за улица? Уилл и Колт загадочно ухмыляются. В следующее мгновение Колтон достает из рюкзака три баллончика с краской и одну отдает мне. — Не-е-ет, — протягиваю я, отгоняя мысль, что в долбанных два ночи мы будем разукрашивать эти милые домишки. На улице очень тихо, ряд фонарей освещают ее, и почти во всех окнах домов не горит свет. — Это, — Уилл указывает на дом впереди нас, — дом нашего начальника. Сегодня он нас уволил, и, конечно же, он должен поплатиться. Они вприпрыжку направляются к дому, а я молюсь, чтобы там не было какой-то собаки. Близнецы перепрыгивают через заборчик, и мне ничего не остается делать. Мы втроем направляемся к дому. Стены его деревянные и покрашены бежевым цветом, который смотрится очень мило, и мне даже жаль портить такую красоту. — Ну вперед! — восклицает Колт, и мы тут же шикаем, прикладывая пальцы к губам. Они широко улыбаются и начинают взбалтывать баллончики. У меня он с желтым цветом. — Что будем писать? — шепотом спрашиваю я. — «Вечно молодые»? — предполагает Уилл, а его брат закатывает глаза: — До чего банально. — А что предлагаешь ты? — Он нас сегодня унизил перед всеми и уволил, так что я собираюсь написать матерные слова. Уилл пожимает плечами: — А я напишу свое. Я встряхиваю и начинаю творить. — А ты? — спрашивает меня Колт. — Нарисую Бэтмена. В следующие минуты слышны только звуки встряхивания баллончиков, нашего тихого дыхания и редкого шепота. Я еле-еле пыталась нарисовать Бэтмена по памяти, потому что недавно купила новый журнал с комиксами. Рисовать я не умела, и получалось неважно, но прямо сейчас я чувствовала внутри нечто похожее на трепетание. Да, именно трепетание. Будто глоток свежего воздуха, будто только-только распустившийся цветок, или будто сейчас гусеница превратилась в бабочку. Странное чувство… Но приятное. Я раскрашивала черным цветом «ушки» моего героя, когда услышала сзади нас шаги. Тяжелые шаги. И я чуть не наделала в штаны. — Что это вы тут делаете? Мы втроем переглянулись, и в эту же секунду Уилл восклицает громкое: — Бежим! Мы бросаем баллончики и начинаем бежать со всех ног, перепрыгнув через чертов заборик. Я вновь слышу голос, видимо, соседа этого дома: — Маленькие хулиганы! Сейчас я сбегаю в гараж и отстрелю вам ваши трусливые ножки! Мы побежали по пустой дороге, которую освещали только тусклые фонари. Наши громкие шаги раздавались в этой тишине, и я обернулась. Мужик в голубом халате бежал в свой гараж, и, кажется, именно за ружьем. Я хохочу во все горло, когда разглядываю его штаны с уточками. — Туда! Мы заворачиваем за поворот, где было очень темно. Прислоняемся к мусорному баку, восстанавливая дыхание. И мы начинаем смеяться. Так громко и звучно, что, казалось, слышала вся Вселенная. — Ты успел написать матерные слова? — Я написал только одно слово — «Гребанный». — А я только «Вечно». Я смеюсь еще сильнее, что начинает болеть правый бок. — А я оставила Бэтмена без шапочки и левого глаза. Мы вновь начали хохотать. И, клянусь, этот момент в два ночи я запомнила, как распускались цветы внутри меня. — Иногда мне кажется, что мы живем в каком-то аквариуме, — шепотом говорит Уилл, прислонившись к дереву. — Это из-за круглой земли? Они уже довольно пьяные. Мы пришли в какой-то пустой парк, разложились на траве, покончив со всей едой в рюкзаке, смотрели на звезды, а близнецы болтали о всякой ерунде, потому что успели выпить половину бутылки Джека Дэниэлса. Я же пила теплый чай из термоса, смеялась над их выражениями и высчитывала уже исчезающие звезды. — Смотри, — Уилл поднимает руку и показывает пальцем в небо, — все это кажется, будто мы в аквариуме. Все эти звезды, облака… В воздухе витает утренний холод. Трава мокрая от росы, но нас это не беспокоит, потому что я пью зеленый чай, а они — виски. Мы соприкасаемся плечами, уже начинаем засыпать в этом парке, а я даже не забочусь о том, что через три часа мне нужно на экзамен. Закутываюсь в толстовку, пряча свои покрасневшие пальцы. Выдыхаю воздух, который паром проносится у моего рта. — Вы когда-нибудь задумывались, что не знаете свое предназначение в этом мире? Это Уилл. Колтон смеется, но быстро прекращает и начинает кивать. Делаю глоток горячего напитка и наблюдаю, как птица садится на сиденье качели справа от меня. — Мне всегда казалось, что я не знаю, для чего был рожден, — тихо-тихо говорит Колт хриплым голосом. Уилл делает крупный глоток и зажмуривает глаза. — Наши родители всегда относились к нам, как к призракам. Осуждали и не прислушивались. Я затаиваю дыхание, ощущая, как в четыре утра этот разговор стал несколько интимным. Весь наш пузырь будто сдвинулся. — Ага, — Колтон быстро-быстро кивает и потирает виски. — Они относились к нам, как к одному человеку… и это было весьма дерьмово. Их дрожащие голоса пропитаны болью от воспоминаний. Я вижу, как их большие зеленые глаза сочетаются с мокрой травой, на которой мы сидим. Вижу в их распахнутых глазах нечто большее, чем просто яркие радужки и зрачки. В них и таятся весь смысл этих слов. Я буквально слышу звук их колотящихся сердец. И как же странно, что какое-то время назад они были для меня просто незнакомцами; все близкие мне люди сейчас были незнакомыми людьми. Но сейчас я могу сидеть с ними в парке на мокрой траве, болтать о волнующих нас чувствах и встречать новый день. Я слышу шум города где-то недалеко от нас; он уже начинает просыпаться вместе с людьми. Прислушиваясь к пению птиц и сосредотачиваясь на первых лучах солнца на своем лице, говорю тихим голосом, таким же дрожащим, как у них: — А мой отец бил мою маму, — делаю еще глоток и смотрю на них. — Дерьмо случается, — говорит Уилл. Или Колт. Я уже не могу различить, потому что начинаю засыпать. Вот так. Прислонившись к их спинам и щурясь от лучей солнца. Они еще что-то говорят, но я не слышу. Мне снится детство и много упущенных возможностей.

***

Я делала два «Лонг Айленда» девушкам, когда Нэнси с Нейтом зашли за барную стойку, улыбаясь во весь рот. Я недоуменно уставилась на них. — Что? Их лица буквально трескали от улыбки. — Поздравляем с окончанием зимнего семестра! — восклицают они, и две девушки, ждущие свои напитки, даже вздрагивают. Они налетают на меня и захапывают в объятия. Я ворчу благодарности и отпихиваю их, продолжив делать коктейли. Я, конечно, немного опоздала на последний экзамен, и чуть не прибила преподавателя, когда он начал заваливать меня дополнительными вопросами, но я сдала. — У нас для тебя подарок, — говорит Нэнси, когда я ставлю коктейли на стойку. Вытираю руки о фартук и включаю кофемашину. Сегодня пятница, уже вечереет, и клиентов сейчас просто немерено. Моя смена заканчивается через два часа, но так как завтра не нужно на учебу, я совершенно не знаю, чем мне заняться, как не взять дополнительные часы. Когда я вышла из университета, сразу же почувствовала волнение. Такое не присущее мне волнение. У меня есть три свободных недели и два дня. И неудивительно, что я не знаю, что делать. В Сан-Франциско во время каникул такого, конечно же, не было. Там часто было тепло, и развлечения были на ладони — пляж, серфинг, и у меня там были друзья. Но сейчас передо мной огромный город, где я все еще боюсь заблудиться. Нейт и Нэнси, что-то подпевая в такт своим странным движениям, уходят в подсобку, оставив меня одну. Но через минуту они возвращаются, держа в руках средних размеров коробку. — Что это? — с широкой улыбкой спрашиваю я, чувствуя, как по всей груди расползается приятное тепло. Очень приятное тепло. Они ставят коробку на высокий стул и разводят руками. Нейт подходит ко мне и целует в лоб. — Ты это заслужила, девочка. Развязываю синюю ленточку и наконец открываю коробку, чувствуя, как в груди быстро колотится сердце. О. Мой. Бог. Я распахиваю глаза, гадая, не видение это. Две стопки книг. Великолепных новых книг, которые я давно хотела заполучить, но и мечтать об этом не могла. Обычно я покупала две книги в месяц с новой зарплатой, но в этой коробке штук десять книг, которые я хотела приобрести. Всех моих любимых авторов, и… О Боже. — Как вы узнали, что я хочу купить именно эти? — не медля, я стискиваю их в объятиях. — Ты прожужжала нам все уши о том, как ужасно хочешь эти книги. Мы подумали тебе будет чем заняться во время каникул. — Я вас обожаю, ребята! — восклицаю я, утыкаясь в кудрявые волосы Нэнси. — Спасибо. Они посылают мне улыбки, и мы возвращаемся к своей работе. Но я чувствую себя разов в миллиард счастливее. — Ты тут дырку протрешь. — Парень-официант садится напротив меня, указывая на тряпку, которой я уже вечность протираю стойку. — Просто задумалась, — вздыхаю я. — Слушай, вы с Нэнси типа близкие подруги, да? — Он берет одну салфетку и начинает ее скручивать. Он что, нервничает? Ох, ему, кажется, нравится Нэнси. Изо всех сил борясь с улыбкой, я отвечаю: — Ну да. Мы подруги. Кстати, как тебя зовут? — Пит, — усмехается и проводит рукой по темным спутанным волосам. — Просто… я хочу пригласить ее на свидание и совершенно не знаю, что ей нравится. Нэнси слева от нас надевает свою ярко-желтую куртку и под ее цвет шапочку и, улыбнувшись, машет нам рукой. — Всем пока. — Мы машем в ответ, и Пит делает это дольше, глупо улыбаясь, отчего на его щеках выступают глубокие ямочки. Она закрывает стеклянную дверь, и только тогда Пит перестает улыбаться. — Что ей нравится? Я пожимаю плечами, вытирая бокал. — Ей нравятся комедии, Гарри Стайлз и книги о Шерлоке Холмсе. Пит смеется. — И как же мне все это объединить? А теперь смеюсь я. — Ты же парень. Придумай что-нибудь. — Ну, Лола-а-а, — стонет он, потирая глаза. — Что мне сделать, чтобы ее очаровать? Я беру другой бокал и отвечаю: — Просто пригласи ее на какую-нибудь комедию, а потом прогуляйтесь по Нью-Йорку, болтая о Шерлоке и Гарри. — Ладно, — бормочет он, — комедия, так комедия. — О! Нет, нет, нет, — слишком громко говорю я. — Своди ее на фильм ужасов. Она уписается со страху и будет прижиматься к тебе. Пит встает и снимает черный жилет со значком бара. Надевает свою куртку, не застегивая ее. — Спасибо, — подмигивает мне и открывает дверь. — Черт, опять снег идет! Ну и ну-у… Его ворчания прекращаются, и я понимаю, что осталась в баре совершенно одна. Пора его закрывать, но я все еще полна сил. Время близится к полуночи, и на последний автобус я, скорее всего, опоздала. Я снимаю ключи с крючка, когда слышу шум позади себя. Сердце падает куда-то в желудок, потому что я одна в баре, и если это убийца, то в качестве защиты у меня есть только ключи. Поворачиваюсь, стараясь скрыть дрожь в теле. И это Джастин чертов Бибер. С красными от холода щеками, торчащими из шапки волосами и сияющей улыбкой. — Привет! — громко восклицает он. С чего это он так любезен? — Мы закрыты вообще-то, — извещаю я, снимая свой фартук. Но он пропускает это мимо ушей и садится на стул. — Я хочу горячий чай. — Иди домой и там пей свой чай, — огрызаюсь я. — Грубиянка. — У меня был первоклассный учитель. Сейчас он странный. Почему-то улыбающийся, что его улыбка кажется мне по-настоящему искренней, но все равно он остается тем же Бибером, которого я не переношу. — Пожа-а-а-луйста, — протягивает он, смотря на меня умоляющим взглядом. — Налей мне чай. — И почему ты в таком настроении? Я включаю чайник, игнорируя его благодарный, искренний (искренний?) взгляд. Его руки покраснели от мороза, потому что этим вечером снова пошел снег. Он снимает верхнюю одежду и шапку, вздрагивая от контраста температур. Он отвечает, и его голос звучит непривычно низко: — Я выиграл в покер. — Чего? — В онлайн-игре, — Бибер закатывает глаза. Вода начинает бурлеть, и я выключаю чайник. Наливаю ему чай, пока он извещает меня, не заботясь о том, интересно мне это или нет: — Я играю в покер на сайте «Онлайн Азарт Игры». Что? Он шутит так, что ли? — И как тебя там зовут? Джастин делает глоток чая, обхватив ладонями кружку, согревая их. — Ты что, тоже играешь? Ты зарегистрирована на этом сайте для школьников? Я закатываю глаза и отвечаю: — Я «Симпатяжка-Рок-Звезда». Бибер округляет глаза и шлепает ладонью по столу, после чего тут же морщится от боли. — Я выиграл у тебя три раза! Я недоверчиво смотрю на него и наблюдаю за его детской восторженностью. — Подожди-подожди, — поднимаю руку, прерывая его лепет. — «Гигант01» это, мать вашу, ты? Он с победным выражением лица смотрит на меня. — Да быть этого не может! — восклицаю я. — Ты обставил меня три чертовых раза! Джастин отпивает чая, все еще насмешливо глядя на меня. — Ты не умеешь играть в покер, Саттер. Просто признай. — Иди нафиг, Бибер. Он смеется, и я замечаю, что его смех отличается от смеха других моих знакомых парней. Он глубокий. Такой, который может заставить девушку покрыться мурашками. Его телефон начинает звенеть, и Джастин тут же меняется в лице, когда смотрит на экран. Он проводит по нему пальцем и отключает вызов. Я хочу спросить, почему он это сделал, но тут же прикусываю язык. Я всегда была слишком любопытной и наглой. Нет уж. С Бибером я точно не буду любопытной. — Мой отец думает, что я гей, — бормочет он, зажмурив глаза. И что мне на это ответить? — Хм, ну… отстойно. — И он собирается растрещать об этом всему миру. Вспоминаю, что его отец — какой-то известный конгрессмен какого-то штата. М-да. Дело паршивое. — Это… плохо, — я совершенно не знаю, откуда у меня взялась эта растерянность. — Просто скажи ему этого не делать… А с чего ему вообще так думать? — У меня никогда не было девушки, а еще его лучшие друзья подлили масла в огонь, сказав, что такое бывает, ничего страшного в этом нет, и всё такое. А теперь мой сдуревший папочка хочет совершить «каминг-аут за сына» перед всем миром, если можно так сказать. — И почему у тебя не было девушки? Он отводит взгляд. Так, ладно. Наверное, я слишком далеко зашла. — Это… личное. Что-то вроде детской… травмы. До меня доходит вся абсурдность этой ситуации. Мы сидим. Он пьет чай и рассказывает о своих личных проблемах. А я поддерживаю разговор. Надо с этим кончать. Немедленно. — Слушай, — прочищаю горло и встаю, — мне действительно пора, так что, ты не мог бы… — А может, ты? Его взгляд буквально прожигает. — Что я? Он прищуривается, его щеки краснеют, и вау — я никогда не видела раньше его смущенным. Это мило, но в большей степени странно. А потом мы оба одновременно говорим: — Ты покраснел! — Притворишься моей девушкой, Саттер? Эта фразой заставляет мои ноги прилипнуть к полу, а тело — замереть. Чего?