Любовь на время

Karizma—f u till i f u (feat. Cass) Что-то изменилось в воздухе между нами. Это так заметно. И одновременно так странно. Сейчас мы сидим у огромного окна кофейни, согреваем руки, обернув пальцы вокруг громадных чашек чая, наблюдаем за идущим снегом и… молчим. Просто молчим. И это не ощущается чем-то напряженным. — Я не ожидал, что так будет, — поднося кружу к губам, говорит мне Джастин. — Прости, Лола. Я… Я вскидываю руку, оборвав его, потому что — он это серьезно? — Ты не виноват, что у вас с отцом так складываются отношения. Он качает головой, опустив взгляд вниз и сосредоточенно глядя куда-угодно, но только не на меня, смотрящую на него с широко раскрытыми глазами. В животе возникает странное чувство тревоги, расползающееся по всему телу. Я все же отвожу взгляд от его лица, которого едва вижу, вновь наблюдаю за белыми хлопьями, медленно опускающимися на землю, и спрашиваю то, что давно хотела спросить: — Что случилось с твоей мамой? Он резко поднимает голову и встречается со мной взглядом. И, боже, его взгляд сейчас… такой открытый и доверчивый. Честность и настолько видная уязвимость таятся в его карих глазах, что я делаю глубокий вдох, потому что это так по-новому чувствуется. Так по-другому. Так, что я не ожидала. Черные зрачки в его глазах — при таком еле ярком свете кофейни — практически затемняют собой светлую радужку, и я не знаю, видела ли я когда-нибудь в своей жизни такой открытый взгляд. Он словно забытая в метро сумка, которую легко можно унести с собой. На мгновение я даже забываю, о чем спрашивала. Джастин вновь опускает взгляд и прочищает горло. Я не знаю, создал ли неловкости для него этот мой вопрос, но я не могу иначе. Меня гложет уже не только привычное для меня любопытство. Тут что-то другое, чего я вряд ли когда-нибудь признаю. Возможно, осознание, если он откроется мне, что я буду не просто девчонкой, с кем он притворяется. Я хочу знать, и видно, что он на волоске от того, чтобы все мне рассказать. — Моей мамы больше нет. Я киваю, сделав глоток чая и не прекращая наш зрительный контакт. Господи, такое ощущение, будто моя грудная клетка прямо сейчас наполняется разными чувствами: напряжение, скованность, своеобразное облегчение и такая уязвимость, что стоит мне открыть рот, и я больше не смогу держать в себе эти чувства. — Я поняла это, — тихо произношу я. Он мечется от одного к другому. Я не знаю, но, может быть, для него это отчасти доверие. Потому что не каждый доверит человеку такую тайну (да и тайну ли вообще?) и самому дать ему в руку оружие: ему ведь неизвестно, буду я использовать это против него или нет. Джастин кивает, сосредоточив свое внимание на салфетках, стоящих на столе. — Если хочешь, можешь ничего мне не рассказывать, — ощущая, как мои щеки покрываются румянцем, бормочу я, — прости, если… — Нет, — чуть резко обрывает он, и его выражение лица тут же смягчается. — Я… я хочу рассказать… не знаю, почему, но очень хочу рассказать. Тебе. Я не дышала, когда он говорил. А сейчас этот отчаянный вдох отдается головокружением. Знаете такое чувство, когда на вас внезапно наваливается реальность? Я сейчас сижу в кофейне, в неизвестном мне городке, притворяюсь девушкой Джастина Бибера, и он хочет рассказать мне, почему его мамы больше нет. Голосок в моей голове твердит, что, возможно, это не такая уж тайна, но что-то мне подсказывает обратное. Проходит секунд десять, как тишина вновь прерывается его голосом: — Мою маму звали Валери. — Ему трудно говорить. — Она была, как все любящие мамы — слишком заботливой, слишком беспокоящейся обо мне, и такой… которой ты не боишься открыть все свои секреты. Она была потрясающей. Ощущая тяжелый ком в горле, я киваю. Даже не представляю, каково ему сейчас рассказывать мне это все. — Ее любили все. И она тоже. А особенно моего отца, несмотря на его грубость. Он относился к ней просто ужасно, потыкал ею, смешивал с грязью и заставлял чувствовать себя полным ничтожеством, насколько я все помню. Не знаю, как у них там все начиналось, но... Я хотел, чтобы они развелись, чтобы мама наконец была счастлива, но она все продолжала твердить себе, что все хорошо и она его любит. Затем он начал ей изменять. Я так это понимаю. Но не могу ничего сказать из-за такого количества эмоций. Джастин говорит неуверенно. — Она любила его больше жизни, поддерживала всегда на этих сраных выборах, и, я уверен, что без нее он бы не был тем, кем сейчас является. Джастин морщится и отпивает чай, наверняка, уже остывший. — А потом она застукала моего отца в каком-то отеле с женщиной. Я был уверен, что мама догадывалась о его изменах, но пока сама не увидела все это своими глазами, продолжала жить самовнушением. А через неделю, на мой пятнадцатый день рождения, совершила самоубийство. — Он поднимает голову и с широко открытыми глазами говорит: — Она убила себя из-за этого долбаного мужчины. Она не подумала ни о своем сыне, ни о близких ей людях… Я понимаю, что это эгоистично, о чем мне говорит и отец, но… черт. Она ведь моя мама. Она та, которая воспитала меня таким, какой я сейчас, та, которая научила всему, та, которая, черт возьми, всегда была рядом… и в мой собственный же день рождения она ушла из жизни. А все из-за этого уебка и какой-то девки. О-о. Такое ощущение, что я и он вот-вот разревемся в этой пустой кофейне в два часа ночи. Я не представляю, как тяжело ему было все это пережить и тем более — рассказывать мне об этом сейчас. Ком в горле становится больше, но я не подаю слез. — Джастин… — еле-еле шепчу я. — Лола, она убила себя из-за этого мудака, который является моим отцом, который много лет думал, что я голубой, который, черт, думает, будто он живет в гребаной комедии и чувствует себя так же. — А Анна?.. — Ее он действительно любит, как мне кажется, и она намного лучше, чем все те женщины, что у него были… Но, блять. Все женщины приходили и уходили, и я знал, что он их нихера не любит, а Анна… после мамы единственная, кого он так… ценит. И так болезненно наблюдать за этим и воспринимать все это. Каждый раз я задаюсь вопросом: почему Анна-Лиза? Почему маму он так не ценил? Неужели за столько лет он так и не смог ее полюбить? Одна слеза катится по его правой щеке, и он быстро стирает ее рукой, снова опустив голову. Я, не медля, встаю и сажусь к нему в это старое кожаное кресло, — и даже не засомневавшись на секунду — оборачиваю свои руки вокруг него и сжимаю в объятии. Это странно. Да. Но это необходимо. Как ни странно, Джастин не отстраняется, а наоборот — смыкает руки у меня за спиной, давая обнимать. Он утыкается лицом в мое голое плечо, и я чувствую как одна капелька катится по нему, леденя кожу. Никогда бы не подумала, что у нас Джастином может быть такой момент. Странный, может, неловкий, чувственный и — черт — наполненный интимностью до краев. — Прости, Лола. — Он отстраняется и снова — ох, снова — опускает взгляд, словно ему стыдно за этот короткий миг, что он позволил себе быть в моих глазах уязвимым. Но почему ему должно быть стыдно за проявление эмоций? — Мне очень-очень жаль, — шепчу я, надеясь, что он посмотрит на меня. Я не знаю, как это объяснить, но от его взгляда будто исходит тонкий белый луч солнца, и я как никогда нуждаюсь в этом. Я чувствую, что хочу сказать очень много, но ничего кроме «мне жаль» не вышло. Хочу снова обнять его, чтобы почувствовать тепло тела, просачивающееся через ткани одежды, но мое единственное желание сейчас — это заглянуть ему в глаза и заверить, что все будет хорошо. Что я и делаю. — Джастин. — Мой голос охрип. Я касаюсь двумя пальцами его подбородка и поднимаю голову; в его глазах сейчас недоумение, боль — много боли — и, боже мой, они будто покрыты какой-то пленкой. — Все будет хорошо. Просто знай это. Вижу каждую его ресничку, родинку и каждый миллиметр лица. И от этого так резко становится трудно дышать, когда я сейчас сижу напротив, касаюсь подушечками пальцев его лица, чувствую на верхней губе его дыхание… просто много всего, отчего в моей груди поселяется невероятно тяжелый груз. И почему я все это делаю? Почему я заверяю его в вещах, которых не могу знать точно, заглядываю в глаза и не отвожу своего взгляда? Почему, ведь я себя знаю, и два месяца назад я бы пробурчала что-то невнятное и ушла. Что изменилось? Но эта нить догадки доходит до моего разума, будто раздавшийся щелчок. Потому что он нуждается в этом. В этой необходимой и нежности. И я понимаю, что могу ему это дать — именно сейчас, в данную секунду. Он кивает несколько раз. Сейчас, когда он дал себе побыть уязвимым, он снова собирается с собой и прочищает горло. А я понимаю, что момент разрушен. — Уже поздно. — Джастин снова накидывает свой пиджак на мои плечи, который висит на его сидении, и встает. — Мой папаша наверняка в ярости, так что лучше нам поторопиться. Я киваю и следую за ним. Следую, ничего не говоря, понимая, что ему сейчас так будет лучше. И я так остро ощущаю то, что между нами рухнула стена, которую мы возводили на протяжении того времени, что знали друг друга. И взглянули друг на друга с новых сторон. Но я растеряна так же, как и он. Я не знаю, к чему приведут мои эмоции, который сейчас превратились в огромных бабочек и машут крыльями у меня внутри, заставляя все там сжиматься. Я не знаю, к чему приведут чувства, которые начинаются где-то в районе живота всякий раз, когда я крепче обнимала Джастина Бибера пять минут назад. Я ничего не знаю. Будто падаю в бездну.