Любовь на время

— Я просто ума не приложу, как можно так поступить? — кричит отец, и Лола, быстро сообразив, проскакивает мимо нас в комнату, тихо пробормотав, что ей очень жаль. Опираясь на перила лестницы, я устало смотрю на него, еле выговорив: — Я очень устал. Просто скажи, что у нас завтра в супер-расписании нашего супер-семейного-отдыха? Его ноздри раздуваются от злости, а лицо начинает становиться пунцовым. Отец в гневе очень даже забавный. — Завтра мы все будем кататься на лыжах, так что будь добр, не сбегай со своей подружкой в другой конец города. Тебе понятно? Я не хочу спорить. Не хочу даже говорить или кивать. Протянув долгое «м-м-хм» и отсалютовав ему, я иду вверх по лестнице. Чувствую себя сейчас каким-то овощем. Мое единственное желание — уткнуться лицом в подушку и проспать трое суток, не меньше. После откровений в маленькой кофейне, моих слез, ее объятий и успокаивающего шепота я чувствую себя странно. Конечно же, странно. Какая девчонка будет глазеть на плачущего парня и ничего не делать? Так что совершенно неудивительно, что Лола обняла меня и дала ту самую необходимую в этот момент поддержку. Но — блин — после всего этого мне не то чтобы стало легче, но я осознаю, что от этого мир не перевернулся. Что ничего не случилось. И что это может быть нормальным. Может, я и чувствую мизерное облегчение, в чем не хочу признаваться, но что я точно знаю — так это то, что не жалею. У меня не возникает желания вернуть время вспять, чтобы что-то изменить. Нет. Мне не жаль. Это просто случилось. И ничего уже не поделаешь. Зайдя в нашу комнату (это до сих пор кажется немного безумным), я слышу звуки льющейся воды, и оттого, что Лола сейчас за дверью принимает душ и что нас отделяет какая-то дверь… Не знаю, что чувствую точно, но моя грудная клетка сейчас будто расплавится. Словно туда налили бензин и кинули горящую спичку. Делаю три очень глубоких вдоха и выдыхаю так, что начинает кружиться голова. Я схожу с ума. За десять секунд я переодеваюсь в футболку и брюки и иду в ванную. Быстро чищу зубы, осматривая свое отражение в зеркале. Красные глаза, очевидный румянец на щеках и слипшиеся ресницы — просто красавец. Умывшись холодной водой, я иду обратно в комнату и слышу, как хлопнула другая дверь. Зажмурив глаза, я спрашиваю, стараясь вложить в голос как можно больше непринужденности: — Саттер, ты голая? Проходит три секунды, прежде чем я слышу ее мягкий смешок. — Не дождешься. И да, ты выглядишь как придурок. Открывай глаза, я давно переоделась. С тихим смехом она ложится в кровать и накрывается одеялом. Достав телефон, Лола начинает копаться в нем, и я, подойдя к кровати, выключаю свет. Остается полоска света только от экрана ее мобильника, и раздаются тихие звуки клавиатуры. И только тогда я понимаю, что между нами нет никаких подушек. Сюда можно снова вставить мое любимое слово: странно. Потому что больше сказать нечего. Я ложусь на бок, просунув ладонь под левую щеку, и смотрю на нее, находящуюся от меня примерно на двадцати сантиметров. Ее профиль освещается синеватым светом, волосы собраны в растрепанный пучок, а ее брови забавно хмурятся, пока она беспрерывно продолжает что-то печатать. — А где же подушки? — слегка тихо спрашивает она, отложив телефон и тоже устраиваясь на боку. Напротив меня. Она. И нас разделяет всего-то ничего. Я не могу чувствовать ее дыхание на своей коже, но черта с два, если это не интимнее всего, что у нас было. Сейчас только полоска лунного света падает на кровать, и ее кожа кажется какой-то нереальной. Она сама будто выдуна из стекла, и лишь россыпь веснушек на носу, которые я еле-еле вижу, делают Лолу реальной. — Если хочешь, могу положить, — на секунду опустив свой взгляд на ее губы, говорю я. Она расплывается в дьявольской ухмылке и качает головой, отчего ее светлые волосы еще больше рассыпаются на подушке. Она похожа на какое-то сказочное существо с такими светлыми волосами и такой же кожей, с большими серо-голубыми глазами, что, когда она их распахивает, мне кажется, в них заложено серебро. — Эта кровать и так громадная, — улыбаясь и прикусив кончик языка, говорит она мне, и я дрожу от одной только мысли, что запомнил ее улыбку, что узнаю ее из других улыбок. Мы просто смотрим друг на друга глубокой ночью — после черт знает чего, что произошло с нами за один день. Смотрим и не говорим ни слова, и я не знаю, что таится внутри нее. О чем она думает. Чего она хочет. Пожалела ли она или наоборот — довольна ли тем, что согласилась. Если она спросит меня сейчас, доволен ли я, то отвечу, что, несомненно, да. Я доволен и не жалею, что пригласил ее на этот отдых, потому что с ней он кажется мне значимее, чем все остальные. Именно с ней в последние дни моя жизнь приобретает эту самую значимость. И это так пугающе. — Завтра будет тяжелый день, — шепчу я, ощущая, как тяжелеют веки. — Знай, что я не умею кататься на этих ваших лыжах. — Я научу. — Сквозь сонную дымку вижу ее улыбку — такую очаровательную, что мне хочется говорить ей об этом ночь напролет. Добавляю, уже зная ее ответ: — Хотя ты, Саттер, скорее всего, будешь думать в этот момент о новой краске для волос или тату, но просто постарайся вникнуться. Прежде чем окончательно заснуть, я слышу ее тихий заливистый смех, который сладкими вибрациями отдавался в моей груди.

***

Я проснулся от того, что мое тело продрогло насквозь. Разлепив глаза, я уставился в потолок и, сфокусировавшись, повернул голову. Ну конечно. Лола обнимала руками и ногами скрученное одеяло — а оно просто огромных размеров! — и, обняв себя руками, я сжался, чувствуя ужасный холод. Но потом все-таки я вновь ощутил тепло, такое приятное тепло, потому что одеяло вернулось, а вместе с ним и нога Лорелей, которая была закинута на мое левое бедро. Это было приятно. Так что я уснул быстро, надеясь, что это тепло не уйдет. Я не знаю насчет цитаты, но на сегодняшнем рисунке в моей голове изображен он, который гадает, хорошо это или плохо — попробовать кому-то передать крупинки своей вселенной. Если бы я был умнее, я бы аккуратно подвинулся к своей половине кровати. Если бы я был умнее, я бы еще тогда положил между нами подушки. Если бы я был умнее, я бы не положил свою ладонь на ее бедро. Если бы.

***

— Есть два способа ведения: стопой и ногой. — Лола кивает, и я указываю на ее ноги. — Тебе лучше будет вести ногой, потому что этим способом пользуются все новички. — А если я буду неправильно вести, то… — …ты, скорее всего, сломаешь что-нибудь. Она морщит нос и натягивает очки на глаза, которые все это время были на лбу. Когда мы с Лолой покупали одежду, она сразу выбрала желтый, и сейчас он буквально слепит глаза на белом фоне снега. Отец с Анной катаются с другой возвышенности, а я с Лолой — хоть я умею это делать с закрытыми глазами — пришел в место для новичков. Когда я только учился катанию на лыжах в первый раз, я чуть не наделал в штаны, потому что это только кажется простым, но, когда ты стоишь и смотришь на свою дорогу сверху вниз, тебе кажется, что непременно сломаешь себе какую-то часть тела. И да, Лола сейчас выглядит точно так же. Она боится, но я всеми силами пытаюсь придать ей уверенности, потому что от ее взгляда на все происходящее я хочу взять ее за руку и увести куда подальше. — Не бойся, — в который раз говорю я ей. Ее щеки от холода раскраснелись, и она потирает их руками в шерстяных перчатках в бело-желтую полоску. Из-под шапки видны ее распущенные волосы, и если посмотреть на Лолу издалека, она будто сливается со снегом, и лишь желтая одежда делает ее яркой. Непохожей на других. — Для завершения движения тебе всего лишь надо усилить давление на ноги, слегка повращать стопой и не паниковать, — не обращая внимания на ее аханье, я продолжаю: — Не волнуйся, Саттер. На этой трассе учатся даже дети. Все будет хорошо. — Тогда поехали, Бибер! А то от этого жуткого ожидания мой страх растет с безумной скоростью! Все это время мы стояли в начале нашего пути, которое она должна была проехать, но — бум! Это ведь Саттер — прокричав что-то, что у нее получится, она оттолкнулась и покатилась вперед, на безумной скорости для новичка, махая палками и еле отталкиваясь с помощью них. — Господи, помоги этой идиотке, — пробормотал я и тут же покатился за ней. Я почти догнал ее и мог слышать ее радостные вопли, настолько громкие, что другие катающиеся люди обращали на нее внимание, и, боже, если бы не движение ногой, она только что могла упасть. — Как мне остановиться?! — кричит Лола, улыбаясь от уха до уха и не снижая скорости. — Слегка прогнись вперед и коснись концом палок земли! — О боже, я сейчас умру! Я сейчас откину коньки-и-и-и! Она обрызгивает снегом какого-то человека слева от нас и через секунду — наконец — касается палками земли и слегка снижает скорость. В течение пятнадцати секунд ее скорость начинает достигать минимальной, и вот она уже останавливается, бросив палки куда-то прочь. Я останавливаюсь справа от нее, пока Лола садится на снег, тяжело дыша и снимая очки. — Матерь божья, это было невероятно, — бормочет она слегка охрипшим голосом. — Я буду рассказывать об этом внукам! Я улыбаюсь, потому что, черт возьми, у нас получилось проехать почти всю трассу длинной в несколько сотен метров, не сломав себе что-нибудь или хотя бы не потеряв сознание. Меня переполняют эмоции, и все, что хочется сделать — это закричать так громко, раскинув руки, чтобы все в этом месте услышали нас. Я подаю ей руку, и она встает, взявшись за нее. Слышу звук сзади нас, и через три секунды к нам подъезжают Анна-Лиза с отцом. — Я видела, что вы тут вытворяли. Невероятно! — широко распахнув глаза, восклицает Анна, и Лола победно улыбается, глядя на меня. Отец бурчит что-то понятное только ему, и я понимаю, что он до сих пор зол на меня, но то, как он сейчас смотрит на Лолу… так презренно, будто он был бы счастлив, если она сломала себе что-нибудь и уехала домой. Конечно, после женитьбы на Анне он почти перестал обращать на меня внимание, что было мне чертовски на руку, но меня распирает от злости, потому что именно сейчас он должен был вспомнить, что у него есть сын, у которого имеется личная жизнь. И почему-то именно сейчас — когда я больше не чертов подросток, нуждающийся в нем после смерти матери, — отец должен вмешаться в мою личную жизнь, говоря, что Лола мне не подходит, хотя, блять, он ее даже не знает. Как и меня. Он упустил возможность знать меня — юношу, который живет в Нью-Йорке и учится на режиссера. Он не знает взрослого меня, которому почти двадцать лет, который приперся на этот чертов отдых и вынужден терпеть всю эту комедию. И я не знаю, как я бы смог терпеть все это, если бы не девушка по имени Лола Саттер. Этот отдых без нее был бы гребаным адом. Отец тянет Анну за рукав, давая знак, что надо уходить. — Мы будем ждать вас в ресторане, — говорит отец и разворачивается, не забыв послать Лоле злющий взгляд, отчего она закатила глаза. — Простите его, — виновато улыбается Анна-Лиза. — Ему просто нужно время. Пока, милая Лола. Они обмениваются улыбками, и я понимаю, что они обе нашли общий язык, отчего я не могу не чувствовать тепло внутри. Я просто не старался задумываться об Анне, но она никогда не относилась ко мне плохо или высокомерно. Я вижу, как она поддерживает отца, и то, что вызывает во мне болезненные воспоминания о маме, — только это — вызывает во мне некую неприязнь к этой женщине. — Анна такая классная, — улыбается Лола, глядя ей вслед, и я гадаю, не умеет ли она читать мысли. — Да… она классная. — Как и Кэп. — Точно, — соглашаюсь я. Но Лола начинает идти в гардеробную, не сказав ни слова про моего отца, и я окончательно прихожу к решению, что она права. Тут нечего сказать. Лола милая, забавная, может, слишком любопытная, но я знаю, что она не может плохо отозваться о моем отце так, как он этого заслуживает, и эта черта в ней вновь не может быть не привлекательной.

***

— А твой отец точно нам верит? — шепотом спрашивает Лола, пока мы направляемся к нашему столику в ресторане. — Понятия не имею. Она хмурится: — Мне кажется, что он что-то подозревает. Нужно быть естественнее. Я кладу свою ладонь на ее поясницу, чувствуя пояс джинсов под темно-голубым свитером. Мы нацепляем одинаковые улыбки, и придвигаюсь ближе, чтобы прошептать ей у уха: — Сейчас тебе надо рассмеяться. Лола мигом соображает и заливается смехом, слегка запрокинув голову, но я знаю, что этот смех ненастоящий, потому что улыбка не касается ее глаз, и я также точно знаю, что от ее смеха — уже знакомого смеха — у меня внутри живота зарождается трепет. Мы садимся на места, напротив Анны и отца. — И снова здравствуйте, — очаровательно улыбается Лола, кладя белую салфетку на колени. Анна мигом расплывается в улыбке, а отец как всегда начинает хмуриться. Блять, он даже не пытается изобразить любопытство и хоть какую-то вежливость. Это непохоже на него, потому что я знаю своего отца, как человека умеющего хорошо скрывать и преображать свои эмоции. — Мы уже сделали заказ, — говорит он низким голосом. — Отлично. — Лола откладывает меню. — Я такая голодная. Готова съесть целую корову. — Я вегетарианец, — бурчит мой отец, и я сжимаю вилку до такой степени, что ногти пальцев вонзаются в кожу. — Ох, я это терпеть не могу, — говорит Анна, слегка махнув рукой. — Я без мяса и полдня не проживу. Когда я был подростком, в памяти всплывают моменты, как родители ссорились. — Я приготовила прекрасную лазанью с мясной начинкой, — проворковала мама, накладывая на тарелку еду. — Уже не терпится попробовать, — сказал я, и мама одарила меня очаровательной улыбкой. — Я вегетарианец, — проворчал папа. — С каких это пор? — чуть ли не закричал я, думая, что он так шутит. — Со вчерашнего дня. — Отец отодвинул тарелку и сказал, взглянув на маму серьезным взглядом: — И я это дерьмо есть не буду. Я слегка потряс головой, стараясь не думать и не зацикливаться сейчас на таких воспоминаниях, но ничего не могу поделать, потому что они являются совершенно невольно. — В порядке? — спрашивает тихо Лола, накрыв теплой ладонью мое бедро, и я нахожу силы, чтобы просто кивнуть. Приподнимаю уголки губ в улыбке и стараюсь не прикрыть глаза от удовольствия, которое растекается под кожей, потому что я ощущаю тепло ее кожи даже сквозь ткань. Нам приносят заказы, и Лола убирает руку. Я сразу чувствую легкое разочарование. Она просто девушка, мысленно говорю я себе. Через две с половиной недели все закончится. И я испускаю легкий вдох, потому что еле ощутимо паника проносится по мне. И правда, через какое-то время мы вернемся к повседневной рутине. И что будет между нами после стольких откровений, когда мы вновь вернемся к нашей обычной жизни в Нью-Йорке? Не заморачивайся! Бери пример с девушки, сидящей рядом, которая не парится так сильно, как ты. Над столом нависает тишина, которая разбавляется лишь тихим шумом ресторана и звуками вилок о тарелки. Подцепляю вилкой кусок стейка и подношу ко рту, ощущая внутри сильное напряжение: еще чуть-чуть, и я оборвусь, словно туго натянутая струна. Черт, никогда еще не чувствовал такое интенсивное напряжение. — Как дела в университете, Джастин? — Слышу я и поднимаю взгляд на улыбающуюся Анну-Лизу. Я стараюсь улыбнуться в ответ, но, бьюсь об заклад, получилось дерьмово. — Все хорошо, спасибо. — Чему вы в основном там учитесь? Да уж. Если бы не Анна с этой вечной широкой улыбкой, наш обед можно было счесть за похоронный. — Изучаем все детали кино, и так далее. — А ты, Лола? Лола тут же оживляется и с неподдельным интересом отвечает: — О, ну, я учу два языка и хожу на разные курсы, но моя направленность — это журналистика. Отец фыркает, и это не может быть незаметным. — Что? — раздраженно спрашиваю я. Он пожимает плечами, катая по всей тарелке лист салата. — Нет, ничего. Просто вы оба теряете время, потому что учитесь на дерьмовые неактуальные профессии. Моя напряженность отодвигается на второй план, а на замену ей приходит раздражение. Лола возле меня бормочет еле слышное «о-оу», и я собираю все силы, чтобы вновь не образовать ссору. Ты справишься, Джастин. Справишься. — Да. Лучше уж быть адвокатом, который то и дело врет каждую секунду. Он мигом стреляет в меня взглядом, ты-меня-разозлил-взглядом. — Не забывайся, Джастин. Я всего лишь говорю тебе и твоей… твоей девушке свое мнение. — Оставь его при себе, потому что нам оно неинтересно. — Может, хватит ссориться? — громко восклицает Анна-Лиза, и я делаю глубокий успокаивающий вдох. — Я понимаю, что у вас с понимаем трудно, но, черт возьми, Джереми, у нас гостья, которая является девушкой твоего сына. Может, вам стоит хоть притвориться, что вы ладите? Отец громко усмехается: — Гостья? Девушка моего сына? Да она простая девчонка, которая видит не Джастина, а его деньги. И я могу поклясться, что все это именно ради того, чтобы получить хотя бы мизерное количество его денег. — Неделю назад ты думал, что я гей! — А что мне надо было подумать, когда за все девятнадцать лет я не видел у тебя ни одной девушки? Зато сейчас ты приводишь какую-то девчонку, которая нихера не умеет вести себя! И я даже не знаю, твоя она девушка, или вы в самом деле притворяетесь? Я вновь делаю глубокий вдох-выдох и смотрю на Лолу, которая сидит с опущенной вниз головой. Отец встает и протягивает руку Анне, смотря мне в глаза. — Мы пойдем еще покатаемся, а вы можете идти куда угодно, но только на территории этого города, потому что я хочу довести этот отдых до конца. Внутри меня будто существуют две части: одна хочет, чтобы этот отдых скорее закончился, а вторая — чтобы он длился и длился, потому что все моменты с Лолой перевешивают неприятные стычки с отцом. И я не знаю, какой части можно доверять.