Любовь на время

— Я сейчас сломаю ногу, честное слово! — вопит Лола, держась обеими руками за одну мою. Мне почти не приходится прилагать усилий, чтобы придерживать ее и вести по льду, но с каждой секундой ее испуганные выкрики становятся громче. — Я держу тебя, боже, не бойся, — сдерживаю смех, потому что Лола на катке выглядит непривычно растерянной. И забавной. Она поднимает на меня взгляд, яростно сдувает светлую прядь со скулы и будто пытается убить меня взглядом. Лола надела клетчатую красную юбку и белую футболку без воротника, и — ох — она сейчас смахивает на школьницу. Поправка: на очень сексуальную школьницу, из-за которой я чувствую острое желание овладеть ею прямо на этом катке. Я думаю обо всем на свете, лишь бы утихомирить затягивающееся желание внизу живота, но получается совсем плохо, потому что чувствую ее теплое дыхание на своей щеке, мягкие ладони в руке, и одного только ее тела в дюйме от меня достаточно, чтобы я забыл обо всем в мире. Отец, Анна и эта странная девушка катаются чуть дальше от нас, хотя по правде мы даже ни разу не пересекались на огромной площадке. Ну, а отец как всегда в своем репертуаре. Эта Арабелла показалась мне слишком настойчивой, слишком умной, и все в ней было слишком. Что ж, отец из кожи вон лез, чтобы оттащить от меня Лолу. Единственное, что меня безумно радовало и настораживало одновременно от всей этой ситуации — это ревность Лолы. Если честно, конечно, это приятно и доставляет удовольствие, потому что она единственная девушка, от кого действительно приятно это получать. Ну я и влип. — Я вроде бы научилась, — расплывается в улыбке Лола, делая маленькие размеренные шаги по льду. — Молодец, — шепчу я, и она снова смотрит на меня. От ее искрящихся голубых глаз такое ощущение, что у меня все плавится внутри. А эту улыбку, которая заставит любого парня пасть на колени, я хочу стереть с лица поцелуем. Теперь я становлюсь напротив нее и, вытянув руки вперед, беру ее за обе ладони. Я начинаю двигаться назад, а она, закусив нижнюю губу, катится вперед. — Неплохо получается, а? Киваю и уже чуть ли не подаюсь вперед, чтобы снова поцеловать ее, но внезапно — я даже опомниться не успеваю — к нам на безумной скорости катится Арабелла, и через секунду Лола оказывается лежащей на льду. Ну приехали. — О боже, — ахает Анна-Лиза и подлетает к нам. — Лола, ты как? Лола потирая голову, принимает сидящее положение и бормочет: — В порядке, — потирает ладонью колено, и я замечаю, что у нее идет кровь. — Черт, как же больно. — Ты, черт возьми, не видела, куда летишь? — обращаюсь я к Арабелле, просовывая руки под колени Лолы и беря на руки. — Я случайно, — хнычет она. — Я просто… я… — Что ты напал на бедную девочку? — вмешивается отец. Ну конечно. — Эта бедная девочка чуть не угробила мою. Ого. Это прозвучало странно. И так по-собственнически. Ошеломляющее тепло расползается по моей груди от собственной сказанной фразы. — Все нормально, — все повторяет Лола. — Я сама могу дойти. Ни на кого не обращая внимания, я качусь к выходу, намереваясь отвести Лолу в медпункт и не отпускать ее ближайший год. — Джастин злится, — надув губы, говорит она, а потом касается этими губами моей скулы. — Честно говоря, это было приятно. Я сдерживаю улыбку. — Заткнись. Ты пострадавшая. — Если меня всегда будут носить на руках, я готова быть ею хоть вечно, — щелкнув языком, изрекает она. Я ставлю ее ноги, но всего на секунду, чтобы снять с себя и с нее коньки. — Что болит? Она чуть ли не хнычет: — Коленка и плечо. — Жить, наверное, будешь. Потом снова беру ее на руки, игнорируя то, что вдалеке что-то говорит мне отец. Мне плевать. Плевать на него, на Анну и на эту девушку. Я хочу сосредоточить все свое внимание только на этой непривычно растерянной сейчас девушке. Одна ее улыбка и остроумный комментарий — и весь мой мир сосредотачивается на одной только ней, отодвигая все остальное на второй план. — Ну что там? — уже, кажется, в седьмой раз спрашиваю я, получив фырканье медбрата, втирающего в плечо Лолы мазь, и злобный взгляд ее самой. — Ладно, ладно. Молчу. Следующее время, которое, как мне казалось, растягивалось невероятно долго, я разглядывал плакаты в медицинском пункте, всякие надписи, мысленно пел любимые песни, но все мысли сводились только к одному вопросу, мучившему меня с утра: какого черта отец решил познакомить меня с незнакомой мне девушкой. Это было как раз в его стиле, и, в принципе, удивляться было нечему, но все это было странновато. Я знаю, что Лола не нравилась отцу, и, почему именно, я не хотел даже разбираться. Но с каждой проведенной минутой в этом доме у меня возникает все больше и больше мыслей по этому поводу. Что будет по прибытии обратно в Нью-Йорк? Ведь наши отношения с Лолой нельзя назвать… Блять, я сам не знаю, как можно их назвать. Мне нравилось проводить с ней время, и я практически никогда не ощущал расслабленность при простом общении с девушкой. Я знаю Лолу незаморачивающейся насчет многих вещей и открытой, словно дверь в террасу, — будто в комнату просачивается теплый летний воздух, — но за это время, проведенное с ней, я узнал ее совсем иную сторону: уязвимую. И тот факт, что эту сторону знаю только я, заставляет собственное тело дрожать от одного лишь этого осознания. — Ну, вот и все. — Ко мне подходит медбрат и протягивает тюбик мази. — Втирать в плечо в течение недели, и боль пройдет. А ранку на колене я обработал. Слегка улыбаюсь ему и пожимаю руку. — Спасибо большое. Когда мы с Лолой садимся в такси, планируя пообедать где-нибудь в городе, мой телефон вибрирует в кармане. Подождите нас, и мы все пообедаем в ресторане, — написал отец. Это сообщение я с огромным удовольствием проигнорировал.

***

— Может все-таки поедем в тот ресторан? — спрашивает Лола, нервно разрывая салфетку на маленькие части. — Джастин, ты сам хочешь, чтобы этот отпуск быстрее закончился. — Хочу, но один обед ничего не изменит. — Кажется, в последние дни «вести себя естественнее» у нас получается прекрасно, — с тихим смешком бормочет она, и я понимаю ее. Она права. У нас получается, потому что притворства почти не осталось. А точнее, совсем не осталось. Я взъерошиваю волосы и слегка отодвигаюсь, когда официантка приносит наши заказы. — Все идет по плану, — произношу я, стараясь не смотреть на то, как Лола все так же нервно покусывает губы. — Осталось совсем ничего. Она смотрит на меня, а я хочу, чтобы земля поглотила меня и мои затуманенные фразы. «Все идет по плану». Что именно? То, что я совершенно растерян, точно так же, как она? Или то, что совсем не знаю, что дальше делать, потому что эта девушка меня запутала до невозможности? Это нихрена не по плану. Лола смотрит на экран телевизора позади меня, где Джастин Тимберлейк поет какую-то не известную мне песню, и прыскает со смеху. Я вопросительно вскидываю бровь: — Что такое? Она немного затихает, пережевывает, затем говорит: — Эта песня играла на моем выпускном, и… — она снова громко смеется, — ох, просто вспомнила странную, но гениальную теорию, которую изобрели с девчонками. Я откусываю кусок сэндвича и с набитым ртом спрашиваю: — Поясни. — Ну представь: выпускной старшей школы. Все хотят потрахаться, и мы… точнее я придумала теорию, как не расстраивать мальчишек, когда у девушек эти дни. Я хохочу, еле проглотив комок. — Что за фигня, Саттер? Она широко улыбается и продолжает просвещать меня. — Теория состояла в следующем. Все парни надеются ухватить приятное в этот день, и девочки, у которых был период дней, просто красили средний палец в красный цвет. Это было гениально: чтобы не краснеть и говорить: «Прости, малыш, ничего не получится», девушка просто показывала ему палец, накрашенный красным лаком, и парень, уже заранее удовлетворенный, все понимал. Видел бы ты сколько там было кислых лиц. Мы вместе начинаем хохотать, привлекая внимание других посетителей, но не обращая на это внимания. — Господи, — пыхчу я, практически задыхаясь. — Это гениально. Слов нет, на что только способен мозг женщин. — Я была очень умна в школе. — Лола притворяется, будто смахивает пыль с плеч, улыбаясь гордой улыбкой, а потом снова хохочет звучным смехом. — Хотя некоторые парни готовы были меня убить, потому что, э-э, не всех же смущают месячные во время... — Я понял, — со смехом обрываю я. — Ты невероятно коварна. — И все погружается в молчание. Молчать с Лолой — поистине хорошо. А говорить — в разы лучше: ведь какой парень устоит от такой девушки с таким количеством чувства юмора и своеобразности? На ее фоне мир и правда кажется серым. Я вновь смотрю на нее, и при ярком свете ее кожа кажется такой светлой, губы мягкими, а шея выглядит так, словно на ней никогда не оставляли следов укусов и засосов. Меня накрывает желание оставить на ней метки, чтобы потом, когда она прикасалась к ним кончиками пальцев или видела их в зеркале, вспоминала меня. В моей голове всплывает картинка, как я раскачиваюсь над Лолой, проводя языком по груди и шее, а ее руки блуждают по моей спине и плечам, царапая и доставляя… — О чем ты думаешь? Я слегка запинаюсь. — Да так. — Будь у меня в руках пистолет, я бы стрельнула тебе в плечо. Слегка посмеиваясь, отвечаю, глядя ей в глаза: — О том, как сильно хочу тебя поцеловать. Она резко втягивает воздух и, опустив взгляд, отпивает сока. Я вру. Я хочу не только целовать ее или быть погруженным глубоко в ее тело. Я хочу слушать и слушать эти смешные истории и размышления, слушать, как она болтает без умолку, наблюдать за ее губами, изгибающимися в улыбке, или за яркими голубыми глазами, которые она широко распахивает, произнося что-то. Я хочу все эти вещи с Лолой, но боюсь в этом признаться не только ей, но и себе. — Тебе не кажется, что человек слишком много времени уделяет ненужным вещам и людям? — глядя куда-то поверх меня, спрашивает Лола. Я хочу открыть рот, но такое ощущение, будто язык прилип к небу. Она продолжает: — Мне почему-то кажется, что я застряла в кругу привычек, которые больше не доставляют мне удовольствие. Игнорируя трепетное чувство в груди, я подпираю подбородок рукой, не переставая смотреть на нее и ожидая, когда она сделает это в ответ. — Ты ведь так молода, — тихо говорю я. — Почему ты беспокоишься об этих вещах сейчас? Она вздыхает, запустив руку в волосы: — Я не знаю. Такое ощущение, что с каждым днем я что-то упускаю. Я хочу закончить университет, получить магистратуру и пройти программу по журналистике в Массачусетском институте. — Она отводит взгляд в окно и продолжает тихим голосом: — Я к этому стремилась очень давно, хочу строить карьеру, помогать маме и просто… просто жить. Но в последнее время я будто нахожусь среди того, что мне не нравится. Я учусь, работаю, общаюсь с людьми, ем замороженные обеды, а иногда забываю поспать. Чувство такое, — зажмуривает глаза Лола, — будто я задержала дыхание и не могу выдохнуть. Я так ее понимаю. Хочу это сказать, но не могу, потому что без конца прокручиваю ее слова, сказанные грудным, слегка простецким голосом. — Я провел свои подростковые годы практически не понимая, как можно вырваться из этой жизни, — произношу, чувствуя на себе ее взгляд. — Вся моя жизнь с детства была распланирована, и я принимал это как должное. Но в какой-то момент просто понял, что это не мое. Особенно это понимание обострилось после смерти мамы. Я не мог жить там, я хотел чего-то нового. Вот молча и собрал все вещи и прилетел в Нью-Йорк, где у меня не было ничего. — А ты… у тебя были какие-то планы? — Я нашел комнату на первое время в доме одной бабули — хотя я до сих пор с ней живу, но мне нравится, — а через некоторое время встретил Дженсена, и мы решили поступать в Колумбийский, я понятия не имел, что делаю. Но, знаешь, — смотрю на нее, внимающую с любопытством и интересом, — мне понравилось. Мне понравилась такая жизнь, и впервые за это время — после смерти мамы и отъезда — я будто, как ты сказала, выпустил воздух из легких. Она слегка кивает и проводит пальцем по стакану с соком. Я не ожидал, что мне будет так легко, хоть я понял это и недавно, но мне нравится. Черт, мне так нравится. — Твоя мама, видимо, сильно любила твоего отца… раз пошла на такое. — Она поступила как эгоистка, Лола. — Это уже не ощущается больной темой для меня, но говорить об этом все равно сложно. Говорить о маме с Лолой не так больно. А когда в глубокой ночи я начинаю в который раз вдумываться, меня может накрыть паническая атака. — И я люблю ее несмотря на это. Она была прекрасной, и не мне это говорить. Но все равно не могу понять, почему она это сделала… Разве мой отец был достоин такой любви? Она качает головой: — Нет. Дело тут даже не в любви... просто это странно. — Вот именно. — Ты говорил об этом с отцом? — Он хоть и никогда не был мне близок, но после этого ни разу. Мы с ним разу не говорили об этом в общем, и я не хочу, потому что готов врезать ему по физиономии, когда он с презрением говорит о маме. Словно, блять, она ничего не значила в его долбаной жизни. Лола накрывает мою руку и начинает поглаживает сначала пальцами, а потом и всей ладонью. Я чувствую тепло. Господи, я чувствую такое приятное тепло. И хочу взвыть от этого, словно какой-то волк. — Тебе так тяжело пришлось, — произносит она тихо. — Но я рада за тебя сейчас. — Что бы то ни было, я хочу наладить отношения с отцом. Он ведь мой отец, и я понимаю, что каким бы дерьмовым человеком он ни был, его когда-нибудь не станет. И я не хочу, чтобы все... чтобы все было вот так. Она смотрит на мою шею, губы, нос, а когда возвращается к глазам, улыбается и говорит: — Ты самый мудрый и искренний человек из всех, кого я встречала, Джастин Бибер. Эту фразу я хочу записать на диктофон и слушать каждый раз, когда буду нуждаться в ее голосе, слегка насмешливом, но таким искреннем. Она чешет переносицу, и я замечаю рисунки на ее ногтях. Это, похоже, черепа и паутины. — Что за фигня у тебя на ногтях? — с глупой широкой улыбкой спрашиваю я. Она цокает языком и шевелит пальчиками прямо перед моим лицом. — Это называется нейл-арт, ты, тупоголовый простолюдин. Все еще не переставая улыбаться, я встаю, тянусь к ней, беру лицо в ладони и крепко целую. Раскрываю ее губы своими, и через секунду чувствую, как ко мне в рот ныряет ее маленький и мягкий язычок. Целую так честно, что притворство остается в прошлом. Словно его никогда и не было. И осознаю, что с этой девушкой я хочу быть лучше и чувствовать себя комфортно каждый день. Потому что с ней у меня по-другому и не получается. Рисунок про человека, который становится для другого домом, вдалеке от которого будет ощущаться опустошенность и потребность.