Любовь на время

Сделав третий (или четвертый) глубокий вдох, я набираю десятое (или, кажется, одиннадцатое) по счету сообщение мисс Саттер, которое гласит: «Где тебя носит, черт побери?» После девяти (девяти?) предыдущих, где я спрашиваю, почему она убежала, или, может, я чем-то ее обидел, или вообще она пошла за нашим романтическим завтраком в виде кофе и круассанов, я убедился, что она даже не читает их. Одевшись, я сажусь на край кровати, снова гадая, какого хрена происходит. Она что, действительно утащила свою задницу наутро, словно какой-то подросток в старшей школе после ночи на вечеринке? Когда я вышел из душа, приготовившись предложить ей принять его со мной, я опешил, обнаружив пустоту вместо нее. Звонить было бесполезно, а на сообщения, как уже известно, она не отвечает. У нас рейс через семь с половиной часов, и мне срочно нужно приехать обратно, чтобы попрощаться с отцом и Анной, собрать вещи и наконец что-то поесть, потому что я даже чувствую, как начинает кружиться голова. Но как я могу думать о еде, когда ее и след простыл? Сердце заколотилось, когда я подумал, что она вполне может улететь без меня, потому что у нее есть свой билет, и я поразмыслил, что этот быстрый ритм сердца вот-вот может сломать мне ребра. Просто, черт возьми, какого хрена? Полчаса назад мне позвонил Микки и сообщил, что ему пора в свой отель, потому что его матери нездоровится. И то, что его сейчас не было со мной, просто ужасно, потому что два мужских мозга, наверное, смогли бы разобраться, что я, блять, сделал не так. Или, может, она просто запаниковала? Но от чего? От интенсивности нашей ночи и раннего утра? Или произнесенных мною слов, или вообще от моего признания в любви спустя неполных три недели, проведенных с нею? Мне хочется расхохотаться. Я что, действительно поторопился со словами «Я тебя люблю»? Эта мысль ни капли меня не успокаивала, потому что — черт — она была абсолютно правдивой. И в прошлую ночь, когда она практически впервые предстала передо мной такой уязвимой, я думал, что между нами не было и, скорее всего, больше не будет преград. Неужели я ошибался? Я хотел наорать на нее. Хотел выплеснуть все свои чувства: страх, гнев вкупе со злостью, смятение и… все ту же любовь — поглощающую любовь. Хотелось накричать на нее за то, что она вот так вот разрушила мой спланированный ритм жизни, явилась, кидалась колкими фразами и своими сумасшедшими теориями, отчего я потерял свою голову. Хотелось накричать, потому что влюбила меня в себя, что я просто не сумел это проконтролировать. Накричать, потому что я признал самому себе, что со мной никогда такого не было. Но будем честными, если бы она пришла в номер прямо сейчас и призналась, что не хочет больше иметь со мной дело — я бы, вероятнее всего, нашел куски своего сердца где-то на этом белом дорогом ковре. Потому что — эй — это ведь был отпуск, и он закончился, а она может улететь обратно и без меня, назвав все это мимолетным увлечением. Но разве могут ли ее слезы в том бассейне на крыше и слова, которые она говорила мне этой ночью и в те прошлые ночи, когда мы спали в обнимку на рассвете, подтвердить это? Разве можно ли смело называть все то, что между нами было, все, что произошло между нами, — простым увлечением? По мне — нет, нельзя. Я так хочу надеяться, что и она не сомневается в этом. Что она не сомневается в нас. Что она вполне легко может представить нас вместе, как настоящую пару. Я ведь могу. Почему все это так сложно? В конце концов, закинув в рот пару орешков и запив все это водой, я вызвал такси, стараясь не смотреть на себя в зеркало, потому что уже знал: я выглядел паршиво, впрочем точно так же, как и чувствовал себя. Мне хотелось все выяснить. Во всем разобраться, спокойно (может, и не очень) поговорить с ней, попрощаться со своим отцом, чтобы хоть какая-то часть нас обоих думала, что у нас более-менее хорошие взаимоотношения. Всю поездку в Джексон-Хоул я думал о том, насколько изменилась моя жизнь с начала этого отпуска. Насколько изменились наши отношения с Лолой, и только она помогла мне справиться с собственным раздражением в течение этих недель. Наши фиктивные отношения превратились в настоящие чувства. Забавно, не так ли? Я чувствовал тошноту и образовавшийся в животе холод каждый раз, когда проверял свой телефон, потому что не было ни одного звонка или сообщения. И когда, заплатив за поездку, я вышел и глотнул холодного воздуха, просочившегося сквозь воротник куртки, я чуть ли не упал на колени. Все это до смерти казалось нелепым. Когда я зашел, сухо поздоровался с Кэпом, обнаружил, что отец и Анна сидят на кухне за накрытым столом. Она склонилась, чтобы расслышать, что он говорит, пока он целовал каждый палец на ее руке. От этой картины у меня внутри невольно что-то сжалось. Они выглядели такими… домашними и счастливыми, и мне даже не хотелось разрушать эту обстановку. Но было поздно, потому что они одновременно посмотрели на меня и помахали, чтобы я зашел внутрь. — Собрали вещи? — с еле натянутой улыбкой спрашиваю я, и отец кивнул. Он не отрывал от меня напряженного взгляда, пока Анна наливала мне лимонад и накладывала на тарелку какой-то салат с зеленью. — Хорошо повеселились? — спрашивает она о нашей поездке в отель, но потом хмурится, будто вспомнив о чем-то важном. — И, о! Почему Лола позвонила Кэпу и попросила вынести уже собранные чемоданы? Я чувствую, будто что-то случилось. Значит, вот оно как. Она забрала свои собранные вещи. Не позвонила мне. Я даже не знаю, что случилось. Может, что-то произошло в Нью-Йорке? Ее отчислили в университете, ее квартира сгорела дотла, или ее мама заболела? Или просто-напросто она поняла, что теряет время со мной? — Ага, — равнодушно отвечаю я, стараясь, чтобы мой голос не дрожал, но безуспешно. Он дрожит, как у ребенка. — Впрочем-то, я… все это сложно, Анна. Отец замечает это и вглядывается в мое лицо, пока я ерзаю на месте, не зная, что и делать. — Что произошло с Лорелей? Вау. В первый раз он назвал ее имя без натянутой раздражительности. — Она… Телефон Анны начинает пикать, и она, извинившись, покидает кухню. Зацепив вилкой лист салата, я подношу ко рту, гадая, когда же меня все-таки стошнит. — Что-то случилось? — Нет, — отвечаю я. И я не знаю. Мне хочется сказать ему обо всем, но вместе с этим меня не покидает ощущение, что в ответ я получу лишь насмешку и слова «Я ведь говорил». Но большая часть меня все-таки подозревает, что этого не произойдет. Мой отец никогда не был тем, кто мог поделиться своими чувствами. Даже с мамой. И даже тогда, когда она покончила жизнь самоубийством из-за его измены, меня сковывало от того, что я должен с ним поговорить, и оставалось что-то такое, чего я не знаю. После моего, так скажем, побега в Нью-Йорк наши отношения стали еще холоднее, и именно после того разговора, когда он однажды сказал, что сообщит всему миру, что я гей, я почувствовал глубокую нужду побыть с ним и с его женой. И да, Джастин, надо признать, что после свадьбы с Анной-Лизой он изменился и стал выглядеть по-настоящему счастливым. Тем, кто может ставить интересы других выше своих. Тем, кто предпочитает женщину своей работе. И как бы я это ни отрицал, меня это радовало. Я правда был рад за него. — Пап… — начинаю я, не зная, как продолжить. Я не знаю. Ничего не знаю. Я хочу вскрыть свою грудь и выкинуть сердце в мусорный бак. — Что? — его голос, мягкий и глубокий, сковывает мои ребра. В моей голове такой бардак, и я не знаю, можно ли когда-нибудь его разгрести. Мое тело напряжено от макушки до кончиков пальцев. А мысли… я не знаю, что с ними, и дрожу от осознания, что хочу сейчас сказать. Это докажет, что все было зря. Что мы с Лолой попросту потеряли время, но я не хочу и на секунду думать, что жалею об этих трех неделях, потому что обрел безопасность, спокойствие и любовь. Но я больше не могу. И, возможно, впервые я остро почувствовал, что нужно следовать за фразой «Будет так, как будет». — Лола не моя девушка. Тишина была слишком оглушающей. И через долю секунды я слышу, как у двери ахает Анна-Лиза, вижу, как распахивает глаза мой отец, приоткрыв рот, и бледность заполняет его щеки, а затем и все лицо. Он дергает плечами, словно не расслышал, но я знаю, что все он расслышал. Что я творю? За это Лола огрела бы коленом у меня между ног. Но я чувствую, что это имеет гораздо больший смысл, нежели все это бесконечное вранье. — Что? — произносит Анна, садясь напротив меня, рядом с отцом, и дрожащей рукой наливает себе воды. — Мы притворялись, — каким-то волшебным образом я все еще могу говорить. — Зачем? — качает головой отец. — Вы ведь были… такими вроде бы настоящими, хоть я и сначала сомневался, но… Это ради того, чтобы доказать нам что-то? — Ага, — киваю я. — Но на самом деле мы… Отец хватается за стол по обе стороны от себя, и Анна протягивает ему стакан с водой. Он принимает его и начинает жадно пить, и я замечаю, как он становится все бледнее, а взгляд слабеет и будто бы тяжелеет под всем этим натиском моих слов. «Мне жаль», — хочу сказать я. И еще «Прости меня». Но удивительно, как в какие-то моменты слова начинают терять смысл. И вдруг я слышу, как мой мобильник начинает звонить, и этот звук, пронесшийся по напряженному воздуху, отражается во мне быстрым пульсом и совершенным — еще больше — хаосом в голове. Быстро вскочив, я бормочу, что скоро вернусь, и, даже не взглянув на экран, нажимаю на кнопку. Грудь сдавливает от эмоций, а все тело будто вибрирует. Черт. — Лола? Ты… Пожалуйста, пусть это будет она. Я слышу мягкий всхлип и невольно хмурюсь. Сделав маленький вздох, мой голос все же говорит: — Где ты? Несмотря на мою злость, я так сильно хочу ее услышать, но еще больше — увидеть, подойти и, сказав, что мы поговорим, обнять крепко-накрепко, чтобы в воздухе между нами больше не витало того ужасного напряжения, которое я не чувствовал со времени, когда мы летели в том злосчастном самолете, в Джексон-Хоул. — Я… — она дрожит, я знаю. — Я в аэропорту и на самом деле не знаю, почему сейчас звоню с телефона незнакомца, который боится, что я украду его. Просто я… И она плачет. Блять. Стараясь, чтобы мой голос более-менее звучал спокойно, я спрашиваю: — Лола, что произошло? Почему ты убежала? Пожалуйста, ответь. Пожалуйста, скажи что-нибудь. Я так нуждаюсь в твоем объяснении. Я мог вынести все, что угодно, но только не твердое: — Я больше не могу, Джастин. Что? — Что? — повторяю я свою мысль в голове, качнув головой, словно ошарашенный. На мои плечи будто упал груз всего мира. — Я... я не могу. Моя рука в кармане сжимается в кулак. Что, черт побери, она несет? От мысли, что она в аэропорту, что может улететь, я хочу обладать суперсилой перематывать назад время, или уметь летать, или, возможно, спокойно начать говорить. А потом я начал вываливать все, что у меня было в голове, пусть это казалось мне ужасной идеей: — О чем ты? У меня тут дома очень эмоциональный разговор с отцом и Анной, я… я признался, что мы притворялись парой, можешь себе представить? Но… у нас ведь все так хорошо шло. Запутано, но я верил, что мы сможем разобраться. Мы подарили друг другу такую ночь, такое утро и вообще все, чтобы было раньше… А сейчас ты просто отступаешь? Мне кажется, будто время замедлилось, будто это драматичный момент мелодрамы. Но нихрена. Я ощущал, будто тело сдавливают какие-то невидимые огромные руки великана с каждым вдохом и выдохом. После небольшой паузы она наконец отвечает: — Делай, что считаешь нужным. Мне все равно. — Она шумно вздыхает. — Просмотри в своем телефоне историю вызовов, я ответила на звонок Арабеллы, и ты не знаешь, но я ответила. И не нужно, пожалуйста, всего этого. Джастин! Ты себя слышишь? У нас ничего не получится, и, в конечном итоге, все кончится полнейшим крахом, так что стоит остановиться сейчас. Я даже не хочу слушать все то, что ты можешь мне сказать, что это лишь нелепое стечение обстоятельств, и знаешь, такие же слова я сто раз слышала от своего отца, когда он объяснялся маме. Я хотела, до ужаса хотела побороть свое глупое недоверие к тебе, которое на самом деле оказалось совсем не глупым. — Она делает глубокий выдох. — Мне просто нужно побыть одной. Я устала и пришла к выводу, что зря согласилась на этот отдых. Но, знаешь, это прозвучит странно, я не жалею. Даже сейчас, когда ты говоришь, что рассказываешь им всю правду, я не жалею. Я просто чувствую себя слишком истощенной, чтобы слышать твои объяснения насчет этой девчонки, которую я терпеть не могу. Боже, это все так глупо! Поверь, твоя жизнь будет лучше вместе с упорядоченной, нежели с эмоциональной и сумасшедшей девушкой! Мне просто… этот незнакомец уже хочет забрать свой мобильник и… мне пора. А затем я слышу быстрые гудки. Понимаю, что услышал все то, что она вывалила мне, без всяких запинок и в стиле Лолы Саттер — все, что есть в голове. На меня обрушивает паника, темнота и головокружение, когда я дрожащими пальцами перехожу в раздел вызовов и вижу звонок от Арабеллы. Не могу представить, чего она наговорила, когда Лола только-только начала мне по-настоящему доверять. И я хочу засмеяться, потому что последний раз мы с Арабеллой виделись три дня назад, когда она подошла ко мне, призналась в своих «глубоких» чувствах и попыталась поцеловать в губы. Я тут же отстранился, вежливо, но настойчиво сказал, что об этом и речи быть не может и ее чувства ко мне — это просто ее чистое самовнушение. И как оказалось, она позвонила мне, зная, что я с Лолой, и зная, что она может услышать или ответить. До чего же женщины могут быть хитрыми! Но все это становится таким неважным. Потому что это, наверняка, простой звонок, содержание которого, я уверен, ни капли не похоже на правду, особенно после всего того, что было между мной и Лолой. Это неважно. Потому что вот, Джастин, тебе и доверие от девушки, которую ты любишь. Вот тебе и долбаный ответ на твой привет. После смерти мамы и до возникших чувств к Лоле я думал, что мне не нужно это тепло, забота и поддержка близкого человека. Я думал, что мне и так хорошо, что я неплохо справляюсь и что мне нахрен не нужна вся эта суматоха. Но после Лолы и этих недель, проведенных с нею, после этого отпуска, когда я наконец осознал, что мой отец счастлив с любимой женщиной, я понял, что ошибся. Я всегда отдавался полностью, хоть и понимал, что это может привести к разбитому сердцу. Я был готов носить футболку с ее фотографией и надписью рядом: «Я люблю эту девушку». А сейчас — после лживых слов девчонки, которая ко мне — безуспешно! — клеилась, моя любимая девушка решила сделать ноги. Поступила, как взрослый человек, расставшись со мной по чертовому телефону, а не поговорила и не попыталась — даже совсем чуть-чуть не пошла мне навстречу — а собрала вещи и уехала. Я отдался полностью и лишь сейчас понял, что, возможно, зря. Да пошло все это. Кроме своей матери, я никогда не ощущал себя важным в чьей-то жизни, то есть по-настоящему важным и значимым. И мне это было и не нужно. До этой девчонки. А сейчас оказалось, что мы справились с крошечным недоразумением так по-детски нелепо и хреново. Что она поступила нелепо. Я чувствовал всю ту же злость и гнев, и они затмили собою все остальное. «... твоя жизнь будет лучше вместе с упорядоченной, нежели с эмоциональной и сумасшедшей девушкой», — все звучит ее голос в моей голове. Она действительно так думает? И именно в эту секунду я почему-то отчетливо вспомнил один вечер, когда мне было четырнадцать. Это было как раз за три месяца до самоубийства мамы. И именно за это воспоминание я цеплялся, когда ночами просыпался от кошмаров. Это было за один день до Рождества. Моя комната была соответственно украшена по строгому указанию мамы, потому что она обожала этот праздник. Но я не понял, так почему она сейчас сидела в гостиной который час с непроницаемым выражением лица? Отца не было дома, и, как мне известно, он хоть и взял двухнедельный отпуск два дня назад, но до сих пор не появлялся дома. В комнате — да и во всем доме — было очень тихо. Я прислушивался и прислушивался, и в конце концов до моих ушей донесся тихий плач мамы. Снова. Хоть она это тщательно и скрывала, но я понимал, что, скорее всего, у моего отца появилась другая женщина. Бушующий во мне мальчишка хотел закричать и убежать из дома, чтобы, когда я вернулся, все разрешилось, но я понимал, что этого не произойдет. Когда у тебя переходный возраст, эмоциональные скачки становятся твоими лучшими друзьями. При одной лишь мысли о моем отце с другой женщиной я хотел ударить его по лицу. Я пошел в гостиную, заметив, как мама при звуке моих шагов вытерла щеки и постаралась улыбнуться. Одно слово — постаралась; улыбка вышла кривой и натянутой. Но она все равно коснулась ее глаз, и я заметил это, когда сел ближе к ней, всматриваясь в ее блестящие глаза и красноватые щеки. — А где папа? Мама легонько пожала плечами, а затем тихо шмыгнула носом. — Задержался на работе. — Это прозвучало, как вопрос самой себе. Будто бы она не знала, где он может быть. Но мы оба знали, что его не было на работе. Папа относится к маме грубо и совсем не так, как она заслуживает. И каждый раз, когда я напрямую спрашивал ее, почему она не разведется с ним, она мягко улыбалась и говорила, что их супружество имеет смысл. А я хотел потрясти их за плечи и сказать, чтобы они решили раз и навсегда — развестись или жить счастливо. Но как может жить счастливо пара, когда женщина отдала всю себя в этот союз и посвятила свою молодость тому, кто заводит интрижки с разными женщинами. После того как отец продвинулся в политике нашего штата, пресса стала гоняться за ним по пятам. И, если честно, я совершенно не удивился, когда сегодня на Фейсбуке увидел пост какого-то журнала, где говорилось, что Джереми Бибера застали целующимся в парке с какой-то богатой британской наследницей. — Мама, — тяжело выдохнул я, вновь намереваясь попытаться поговорить с ней, но в ответ она лишь подтянула колени к телу и придвинулась ближе ко мне. — Не надо, Джастин, ладно? — мягко, но с явным напором сказала она мне. — Просто не надо, — ее голос перешел на шепот. Все мои сверстники проводят каникулы в уютной и домашней обстановке дома, помогая семьям с готовкой вкусно пахнущей индейки и наряжая елки. Но сейчас, когда завтра самый волшебный праздник в году, мы с мамой сидим в тишине гостиной, и каждый думает о своем. Я — о том, как ужасно поступает мой отец. Она — скорее всего, о том же, но явно приуменьшая и как всегда защищая своего мужа. Муж. От этого слова меня невольно захлестывала волна злости. Он не достоин быть ее мужем. Она всегда с ним так носится, вовремя готовит завтраки и ужины, забирает его вещи из химчистки и иногда дает советы по работе. А он грубит ей каждую секунду, целуется с другими женщинами, плюет на меня, хоть и старается изображать хорошего отца, и умудряется не явиться домой в канун Рождества. Моя мама потратила на него свои лучшие годы, и как бы я ни говорил ей, что и сейчас эти лучшие годы продолжаются, она лишь отмахивается и говорит, что ей нравится эта жизнь домохозяйки. — Знаешь, что отец сказал мне, когда я звонил ему утром? Она встрепенулась и повернула ко мне лицо. — Что же? Смотря на ее пшеничные волосы и мысленно сравнивая оттенок с моим, я ответил: — Мы говорили о вранье человека. Он сказал мне, что ложь часто бывает нужной. — А ты что ответил? — Я спросил почему и сказал, что это бред, но он ответил, что люди не хотят слышать правду и то, что у тебя в голове. Как и многие работодатели. И сказал, что в этом мире не выжить без лжи. Она слабо кивнула, и я принялся ждать. — Он не прав, милый, и ты, наверное, знаешь это. Я хочу, чтобы ты был открытым, — проводя теплой ладонью по моему плечу, она прижалась ко мне. Ее голос дрожал, очень-очень дрожал, и я понял, что она может снова заплакать, но уже из-за меня. — Конечно, я не говорю, что лжи во благо не бывает, еще как бывает, и вряд ли ты захочешь есть мой приготовленный салат, если я скажу, что недавно на кухонном столе нашла ползающего таракана. — Я засмеялся, и она продолжила: — Но я не верю, что честность приводила людей к плохому. Зависит от ситуации, но я все равно хочу, чтобы ты не вслушивался в слова своего отца. Он часто ошибается, и, надеюсь, он поймет это. Я хочу, чтобы ты рос добрым и уверенным мужчиной, который в будущем может собою гордиться. Я обнял ее, и она сделала это в ответ. — Я люблю тебя, — пробурчал ей в мягкие волосы, которые пахли медом, корицей и чем-то безымянным, свойственным лишь ее волосам. — Правда люблю. — Я тоже, Джастин. Я тоже. И я понял, что разговор закончен, но мне так не хотелось выбираться из ее теплых объятий. Я побежал на чердак, понимая, что в канун праздника буду сидеть у маленького окна и смотреть на украшенные улицы. А вообще, если честно, я не понимаю смысл этих всех праздников. Мне нравится лишь то, как красиво становится на улицах и в торговых центрах. Все в эти дни собираются вместе и проводят хорошо время, и пусть мне это и неизвестно, но все равно это странно. Будто для того, чтобы вспомнить о том, что вы семья, нужна какая-то дата. Будто для того, чтобы сделать приятное близким, нужно расписание. Листая страницы своего сборника рисунков и цитат я наткнулся на одну. Она была пустая. И только потом я понял, почему, когда на белом уголке прочел одно слово. Боль. Наверное, у боли нет контура, цвета и облика. Это чувство, безымянное и своеобразное, и, думаю, каждый понимает ее по-своему. Я откинулся на пыльные подушки и провел так время до ночи, перелистывая сборник и у окна наблюдая за людьми. Бросив телефон на пол, я вдруг услышал какой-то шум на кухне, а через секунду ладонь, которой меня сильно потрепали по плечу. Почти что колотили. Туман в глазах развеялся, и я сдвинул брови, не понимая, что происходит. Это был Кэп, и он непривычно выглядел встревоженно. Я ощутил, как сердце сдавилось и решило выплеснуться наружу, когда на конце кухни послышался крик Анны. Я моргнул и ошарашенно посмотрел в бледно-голубые глаза Кэпа, и он наконец заговорил дрожащими губами: — Джастин, вызывай скорую. У Джереми, кажись, сердечный приступ. Мне хотелось кричать. А потом разрыдаться. Что на рисунке? А вы угадайте. Ебаная боль.