Муслиновый закат

Уже третий год подряд Георг Четвертый собирал Бал, что считался теперь традиционным, где встречались сливки общества, пытаясь скрыть друг от друга любовные связи с чужими женами и мужьями, сосватать дочерей или представить своего сына в самом лучшем виде. Каждый преследовал свои цели, трясущимися пальцами раскрывая письмо с Королевской печаткой, понимая, что его выбрали как гостя, признали и допустили в высшее общество. Для кого-то это было событием всей жизни, ну а некоторые воспринимали этот Бал как обычный поход в салон, очередное мероприятие с долгими скучными разговорами и фальшивыми улыбками, танцы же всегда спасали положение, позволяя отпускать ситуацию на несколько минут, пока партнеры менялись вместе с темпом музыки. Луи, будучи приближенным Георга Четвертого, не имел права отказаться от посещения торжества, пусть в течение полутора лет и придумывал всевозможные отговорки, в этот раз ему передали настоятельную, а значит на грани любезности и разочарования, просьбу Короля быть среди гостей. Луи тошнило весь день от предстоящей толпы людей, в которой ему придется провести больше пяти часов, отвечая на вопросы, в которых он смыслил мало, и больше боялся проболтаться о будущем, невзначай упомянуть не того правителя или событие исторической важности. Он еле заставил себя надеть парадный синий фрак с узкими рукавами, что приятно оттенял бледную кожу и потускневший цвет когда-то ярких синих глаз, черные брюки, сшитые на заказ, которые по привычке обтягивали ноги и попу, вызывая смущенные взгляды как мужчин, так и женщин. Луи выбрал шелковую тонкую рубашку и нейтральный галстук, удерживаемый серебряной шпилькой с сапфировым камнем на кончике, и совсем обычную трость, которую собирался забыть у какого-нибудь растения в кадке или неприметном углу. Пышное убранство Дворца поражало воображение. Ни описание современников Короля, ни предположения потомков не могли достаточно хорошо и подробно рассказать то, от чего замирало дыхание, ускорялось биение сердца и расширялись зрачки, заставляя чувствовать себя ребенком, который впервые попал в Диснейленд. Луи заворожено рассматривал сияющие в желтом свете тысячи свечей и красноте заходящего солнца витражи и позолоченные рамы картин, статуи рук именитых мастеров и сверкающий хрусталь бокалов, полных шампанского. Мраморный пол был настолько хорошо вычищен, что отражал фигуры господ, которые заполняли главный зал все больше, не только своим количеством, но и поначалу тихими, нерешительными разговорами, — казалось, даже антураж замер в ожидании Короля и его приближенных. Луи хоть и был любимчиком благодаря своей живописи, непохожей на нынешнюю, но никогда лишний раз не злоупотреблял положением и все больше оставался в тени, вот и теперь, когда Бал был открыт первым танцем Георга и его возлюбленной, он прятался за линией мужчин, которые, облаченные в дорогие фраки, ждали разрешения войти в круг со своими женами, невестами, новыми знакомыми. Луи кусал губы, чувствуя на себе взгляды молоденьких баронесс и графинь, для некоторых из них сегодняшний вечер был первым из тех торжеств, которые юным особам еще предстояло посетить. В их сверкающих восторгом глазках отражалось любопытство и нескрываемый флирт, который не контролировался и был естественным общением в незнакомой обстановке, будто защитная маска — под это неумелое соблазнение и попал Луи. И все его попытки скрыться провалились на втором танце, когда к нему поочередно стали подходить братья, дяди и отцы девушек, предлагая мазурку, вальс, полонез, занимая один или два танца, самым завидным же считался последний, после которого мужчина непременно должен был проводить свою партнершу к столу или карете, что увеличивало время, проведенное рука об руку. И даже в вальсе бостоне Луи держался на расстоянии от Виолет, не притягивая ее ближе, так, чтобы грудь их соприкасалась, постояно кружа ее по залу. Он делал все заученно-правильно, сухо отвечал на редкие вопросы и не задавал своих, не опускал руку ниже положенного и не смотрел в глаза, не улыбался, только поджимал губы, желая поскорее закончить муку соприкосновения с незнакомыми людьми. Луи отвлекал себя мыслями о том, что Лотти непременно бы понравилось здесь, а новенькие платьишки младших сестер вписались в атмосферу девятнадцатого века, стоило только завить их прекрасные светлые волосы и заколоть брошью на макушке. — Давно Вы живете в Лондоне? — ненавязчиво спросила Виолет, милая девушка с тонким голосом и пухлыми губами, что все время были изогнуты в улыбке. — Четыре года, — он неосознанно вздохнул, отмечая все свои попытки вернуться в родной Лондон, в Англию двадцать первого века, неудачными. — А где же Вы жили раньше? — Неподалеку, — Луи съежился от неприятного чувства, что за ним наблюдают. Он огляделся и заметил у стены знакомую фигуру, отчего сердце его предательски ускорило ритм, к щекам прилила кровь, да и все тело бросило в жар — Луи невольно оступился и чуть не повалил партнершу на пол, запутавшись в ее платье. — П-простите, — он вывел Виолет из круга и извинился, оправляя ее юбку и свой фрак. — Все в порядке, — улыбка не сошла с ее лица, только стала подрагивать от неловкости и привлеченного внимания. — Мне нужно… — Луи замер, увидев пробирающегося через группы мужчин Гарри, который шел именно к нему, не отводя тяжелого, хмурого взгляда. — Простите, — он быстро кивнул Виолет, развернулся и кинулся к выходу из Дворца, быстро шагая, чуть ли не переходя на бег, смахивая с щек слезы, кусая ребро ладони, пытаясь сдержать себя от подступающей истерики. Перед глазами мелькали картинки годичной давности, когда он, с сильнейшей болью в теле и душе, сбежал из дома Лорда темной ночью, не дождавшись и первых признаков рассвета. Под ленивым дождем, в наспех надетой одежде, пересекая размытые в лужах дороги, Луи скакал на вороном коне, сходя с ума снова и снова от волн, пронзающих его тело, что поднимались от попы и достигали макушки, приводя его в бессознательное состояние. Тогда он несколько месяцев провел в темной комнате, захлебываясь сухими слезами и безысходностью — в его жизни не было ни одного человека, с кем он мог поделиться своим горем, чтобы стало хоть чуточку легче. Ни одного близкого, родного, ни друга, ни семьи, Луи жил отшельником среди людей, то и дело скрываясь от них в бесконечных коридорах Дворца. Он до сих пор не понимал, как смог выбраться из всепоглощающей депрессии и… простить. Простить Гарри и возненавидеть себя за то, что смел посягнуть на него, своей дикой, неправильной любовью чуть не разрушил семью, вторгся во время, в котором не имел права находиться, а теперь не мог вернуться обратно, ежедневно истощая себя поисками ответов. Он бежал по дорожкам сада, среди лабиринтов высоких кустов, которые идеально ровной стеной вели его в неизвестном направлении, — оказался в тупике с маленьким фонтаном в углу и небольшой беседкой, скрытой за поворотом. Луи тяжело дышал и оглядывался, не зная, вернуться ли ему обратно или спрятаться здесь. Он подошел к журчащей воде, что струйками била из центра, и умылся, пытаясь прийти в себя. — Луи, — раздался тихий голос у него за спиной, отчего тело непроизвольно вздрогнуло и осталось в напряженном состоянии. — Я… Мы можем поговорить? Прошу, не убегай. — Если Вы думаете, что я здесь из-за Вас… — Луи не договорил, потому как Лорд развернул его, сильно сжав локоть, отчего лицо исказилось страхом и покорностью одновременно. — Если это так, то я… — Гарри нахмурился, на скулах его выступили бледно-розовые пятна, выдавая смущение и неловкость. Уже тише он добавил, — я буду счастлив. — Взгляд мужчины скользнул по каплям, что со лба стекали вниз, огибая впалые щеки, на несколько секунд остановился на подрагивающих губах и снова вернулся к покрасневшим глазам. — Что? Я не понимаю… — Луи сделал шаг назад и уперся в мрамор чаши фонтана, протер лицо ладонями, избавляясь от наваждения, но Лорд продолжил, не давая ему освободиться снова. — Я рад видеть Вас, ведь… Луи, прости, — отчаянно выпалил он, подаваясь вперед. — Я не знал покоя все время, искал встречи с тобой во Дворце и на различных вечерах. Я… поступил ужасно, отвратительно… Луи смотрел на этого когда-то жесткого и непреклонного человека с явными темными кругами под глазами и неестественной бледностью кожи, с пустым, усталым взглядом и ссутуленной спиной, и единственное, что ему хотелось, так это обнять в ответ, а не молчать, вызывая этим еще больший поток извинений. — Я до сих пор не могу… — Гарри запустил пальцы в волосы и оттянул их, смотрел в высоту неба, отошел к беседке. — Не могу принять эту сторону себя, если бы ты только мог понять. Я ненавижу себя за то, что сделал, да и за это нездоровое отношение к тебе, — он ударил кулаком по колонне, которая держала навес, и глубоко вдохнул, продолжил сквозь зубы, — ненавижу эту чертову власть над собой, но не могу избавиться от нее. Луи молчал, вжимаясь в мрамор, сминая полы фрака дрожащими пальцами, он не сводил взгляда с напряженной спины, чувствуя внутри маленький огонек, что трепетал и разгорался от сказанных слов, обжигая легкие, осушая горло. — Четыре года я вижу тебя во снах… И уже год душу собственными руками, — Лорд резко повернулся и сделал шаг к Луи, пугая его этим, но бежать было некуда. — Я не могу спать, задыхаюсь в твоей крови и криках боли… Если можешь, прости. Тихое журчание воды и пение птиц в темноте ночи, лунный свет, что отражался в струях, создавали невероятную атмосферу эдема, вот только чувства разъедали совсем не райские. Луи смотрел в будто обезумевшие зеленые глаза, затаив дыхание, ища в них насмешку или намек на презрение, но ни того, ни другого не было, и только бесконечное раскаяние, — он поднял руку и нерешительно прикоснулся подушечками пальцев к осунувшемуся лицу напротив, невесомо провел по щеке и линии челюсти, замерев в таком положении, ожидая, что его оттолкнут. Но получил в ответ лишь прикрытые веки, ресницы на которых мелко порхали, с застывшей соленой каплей справа, и прикосновение к запястью кистью, что нежно обернулась и притянула ближе, позволяя положить ладонь полностью, ластясь к ней. — Гарри, — прошептал Луи, второй раз произнося имя, греющее душу лучше полуденного солнца жарким июльским днем. — Не уходи… Лорд непонимающе заглянул в бесцветные глаза, которые теперь вбирали в себя все краски ночи, пугаясь своих чувств, что переполняли, норовя выплеснуться в безрассудном, необдуманном поступке, воссоздать те картинки, что посещали его ночами, — любить Луи, обнимать его как самое нежное существо, дарить ласку и поцелуи. Он сделал шаг назад, шумно втягивая воздух носом и сглатывая. — Я не… То есть… Вместе? — мужчина видел застывшие слезы в глазах мальчика, его обиду и дрожь во всем теле. — Нет-нет, — прошептал Луи, отворачиваясь к фонтану, опустил пальцы правой руки в воду, тревожа ее. — Я прощаю, конечно, просто… На секундочку подумал, что Вы… Что Вы захотите… Гарри сжигало изнутри раздвоением собственных понятий и мыслей, желаний, которые кардинально отличались от устоявшегося видения мира, однако несчастный, обреченный вид мальчика, ставшего таким близким за все время борьбы с самим собой, заставил прижаться к нему со спины, порывисто обернуть руки вокруг талии и обнять крепко и нежно. Луи всхлипывал в объятиях, развернувшись, он уткнулся в широкую грудь и плакал, выплескивая всю ту боль, что мучила его на протяжении четырех лет. Он цеплялся пальцами за черный фрак мужчины, шумно глотал воздух и обмякал в сильных руках, чувствуя, наконец, отклик. — Луи, — Лорд зарылся носом в волосы и вдохнул аромат, что преследовал его с той роковой ночи, когда сознанием его овладела злость на самого себя. Тогда он думал, что сможет выжечь Луи из воспаленного мозга, сделав ему больно, уничтожив его, вот только легче не стало — внутри скопились лишь отвращение к себе с новой силой и непреодолимое желание увидеть Луи вновь. — Я приду через неделю, жди меня после заката тут же. Гарри в последний раз прижал к себе все еще подрагивающее тело и нерешительно поцеловал Луи в висок. Он хотел уйти, но мальчик подался вперед, не отпуская, не оставляя между ними пустоту, будто только родившийся котенок тычась в плечо в поисках тепла. — Неделя, Луи.

***

Терзания не оставляли в покое душу Гарри. Он не находил себе места, мучаясь пытками совести при виде своей жены, которая в тонком домашнем платье, с кружевными оборочками на рукавах и юбке, играла с Шарлоттой. Они сидели на парапете фонтана и со смехом ловили брызги воды, что переливалась в ярких лучах солнца, наслаждаясь природой и теплотой летнего дня, женщина учила маленькую дочку плести из ленточек красивые орнаменты, пока та с веселыми криками и непонятными еще словами дергала разноцветные кончики, участвуя в процессе. Они расположились на траве, когда Лорд решился-таки присоединиться, с искренней улыбкой он приближался широкими шагами, пока девочка бежала навстречу, — ее белая юбочка подпрыгивала, как и светлые кудряшки. Она умела говорить «папа» и теперь оповещала всех вокруг, что он ее отец, сверкая глазками и любяще обнимая за шею, отчего белая шляпа упала с его головы, случайно потянутая за поля. — Милый, — Элен протянула руку, приглашая супруга сесть к ней, — все хорошо? — Да, — она чувствовала, разумеется, она заметила перемены в нем, вот только не было принято говорить об этом, потому как Гарри представлял собой очень замкнутого человека, переживавшего все внутри себя, находя выход из любой ситуации сам. Однако он уважал и по-особенному трепетно любил Элен, пусть теперь и был на распутье, пугаемый своими мыслями о внедрении в свою жизнь Луи. — Ты сам не свой как приехал с Бала, — женщина приняла дочь на руки и потупила взгляд, слабо улыбаясь, будто извинялась за сказанное. — Да… я… — Гарри смотрел на свое поместье, людей, работающих тут и там, лошадей у конюшни, которых мыли после вчерашней охоты, и думал, что не посмеет оставить Элен, пусть его сердце и сжималось от воспоминаний о разбитом мальчике, таком отзывчивом и нуждающимся в нем. — Все хорошо, все хорошо… Гарри не знал, сказал ли он это вслух, но ощущение полного провала и отрицания заполнило его с головой, слова противоречили действительности и пустому взгляду, замедленному биению сердца и мыслям, которыми всецело владел Луи. — Гарри, — Элен положила ладонь на его предплечье и слабо сжала, привлекая внимание и передавая свои самые теплые чувства. — Просто скажи… Он только кивнул в ответ, увлеченный в объятия дочери, которая теперь ползала с колен матери на его и обратно, что-то важно бурча себе под нос.

***

Дорога до Дворца была неблизкой — Гарри выехал еще утром и остановился в своем небольшом доме в Лондоне, решив дожидаться назначенного времени там. Он выстроил в голове план, которого собирался придерживаться в разговоре с Луи, продумал поведение и проговорил вслух слова, что были обозначены как последние, но также в нем кипело желание остаться хотя бы друзьями, ведь в этом нет ничего предосудительно — иметь друга мужчину, пусть он манерами и нежностью движений и походил на девушку. Дождавшись заката, Лорд отправился во Дворец, арендовав карету, однако вошел тайком, будто вор, пробрался в сад, стараясь быть незаметным, по освещенным одной только луной дорожкам, и в лабиринт, где уже облегченно выдохнул, став незаметным для стражи. В тупике Луи не оказалось, и только тихо журчала вода в фонтане, отчего Гарри вдруг почувствовал опустошенность и разочарование — мальчик не ждал его, а значит, не желал видеть. Лорд ухмыльнулся сам себе и сел на скамью беседки, запустил длинные пальцы в волосы и прикрыл глаза, пытаясь успокоить бешеный ритм сердца и разыгравшееся воображение. Он не понимал, почему Луи, прекрасный и такой удивительный, стал слушать его, более того, простил, позволил обнимать себя и отвечал теплом, ему и невдомек было, что он являлся единственным человеком в этом мире, который был близок, ради которого Луи бросил все. Спустя долгих десять минут нерадостных размышлений послышались легкие шаги и шуршание гравия, а после тихое «Гарри». — Луи? Я здесь, — мужчина вышел из укрытия и замер, увидев Луи в тонком халате, накинутом поверх муслинового пеплума, сквозь который виднелись очертания ног и талии, тяжело дышащего и озирающегося по сторонам. — Идем, — он протянул дрожащую руку, все смотря назад. — Нужно вернуться во Дворец, стража ищет кого-то неугодного Георгу, он прячется в саду. Гарри нахмурился, но принял руку, пошел за Луи, который босыми ногами ступал невесомо и будто летел, едва держал его, давая чувствовать бархатистость своей кожи, и смотрел по сторонам, иногда останавливался, прислушиваясь к низким мужским голосам, которые грубо отзывались о неком Роберте, рассвирепевшем Короля. До одной из западных дверей они добрались без приключений, но вот войдя внутрь Луи напрягся и бегал глазами от Гарри к бесконечным дверям, вдоль коридоров и портретов бывших правителей. — Я пойду вперед, — он нехотя высвободил свою руку и указал направо. — В самом конце есть темно-синие шторы, за ними дверь, — Луи покраснел и слабо улыбнулся, — там мои покои… — Ясно, — Гарри тяжело сглотнул и кивнул. — Иди, если меня заметят, я что-нибудь придумаю, — он в последний раз сжал запястье мальчика, стараясь не смотреть на его открытые ключицы и одно плечо, с которого спала легкая одежда. — Да, — Луи пошел задом, рассматривая любимое лицо, чуть улыбаясь и ловко пальчиками поправляя пеплум, — да, — беззвучно повторил он и развернулся, быстро переступая с носочка на носок, заставляя подолы ночной одежды колыхаться и открывать его изящные щиколотки. Гарри смотрел точно завороженный, не веря, что такие люди вообще существуют, воздушные, невесомые, как едва заметные облака, мазки тонкой кисти природы. Он пошел следом, когда Луи скрылся за поворотом, неторопливо, с прямой спиной и расправленными плечами, будто был приглашен посетить Дворец, пусть это и случалось часто, но не в столь позднее время. Мертвые взгляды картин провожали его, осуждали мысли и само направление, будто оживали и перешептывались, обсуждая его неприятное теперь положение в обществе. Гарри протер лицо руками, слишком быстро оказавшись перед тяжелыми шторами, и отодвинул их, открывая путь к покоям Луи. Его встретили тишина и интимный полумрак. Гарри огляделся: первая часть комнаты была полностью заставлена стеллажами с книгами и создавала некое ограничение от второй, где располагалась большая кровать с прозрачным белоснежным балдахином, софа с раскрытым фолиантом на ней, столиком с серебряным подносом, на котором стояли фрукты и чайный набор на две персоны (отчего у Лорда невольно засосало под ложечкой — его ждали), в углу же возле камина ютился мольберт, картина была закрыта тканью, что волшебным образом не касалась красок. — Прости, — из дверей, ведущих на террасу, показался Луи, путаясь в огромном количестве тюля, он чуть не упал и оказался в объятиях Лорда, густо краснея и опуская взгляд. — Я… хотел убедиться, что за нами никто не шел. Гарри улыбнулся в ответ и помог мальчику встать. — Так ты живешь тут? — он свободно говорил с ним, не думая соблюдать надоевшие правила, потихоньку расслабляясь в приятной обстановке. — Да, хочешь чай? С мелиссой, — Луи прошел к софе и пригласил сесть рядом с собой, отодвигая тяжелую книгу. — Не откажусь, — Гарри остановил его и принялся рассматривать древний фолиант, удивляясь увлечению Луи. — Нашел в библиотеке. — Здесь? — Нет, — мальчик закусил губу и улыбнулся, впервые показывая улыбку целиком, заставляя сердце Гарри биться чаще. — В доме Лорда Томаса Хорана, я случайно познакомился с его сыном и… Прекрасная библиотека! Я очень люблю читать записи ранних лет, своеобразные мемуары и альманахи, даже наблюдения агрономов, в них порой встречаются очень интересные мысли. Астрономия иногда кажется чем-то настолько нереальным и захватывающим, что истории о… — Луи остановился и передал чашку мужчине, замечая его задумчивый взгляд, адресованный ему. — Прости, я много говорю… — Нет, совсем нет, — Гарри сделал глоток. — Мне интересно узнать тебя как… — Как? — мальчик нахмурился и поспешил взять свою чашку, неосознанно немного отодвигаясь к краю. — Как друга, — Лорд кивнул и отпил еще, чувствуя повисшее напряжение, что сгущалось со скоростью тлеющей травинки. — Да, — Луи поставил чашку на стол, чуть не роняя ее, и резко встал. — Я… мне нужно… — он кинулся к узкой двери, которую Гарри сначала не приметил. — Я только переоденусь. Глупый, какой же он глупый, все вертелось в голове Луи, пока он смахивал непрошенные слезы и лихорадочно открывал дверь, чтобы добраться до гардероба, где аккуратно были сложены брюки и рубашки, привычные уже фраки и неудобные ботинки, среди которых лежали поношенные старенькие вансы, напоминающие о прошлом. Иногда он их надевал вместе с узкими джинсами и синей футболкой, подолгу сидел в комнате, смотря в одну точку, вспоминая семью и друзей, моменты, что стали тусклыми, поблекли и тогдашние эмоции, которые первое время согревали в одинокой постели. Наконец дверь поддалась, но оказалась захлопнута Гарри, который в одну секунду оказался рядом и развернул его лицом к себе, сильно сжимая талию. Он был так близко, деля воздух на двоих, едва не касаясь кончиками носов, пробираясь пальцами под тонкого шелка халат, чувствуя тепло дрожащего тела, что отзывчиво, нерешительно двигалось навстречу. — Не нужно, мне… нравится, как ты выглядишь.