Холод.

Холод… Грань между осенью и зимой. Сейчас она ощущается особенно остро. Небо затянуто густыми тучами, будто норовящими придавить землю. Они похожи на огромные серые мешки, плотно набитые снегом, который никак не может найти прореху в холщовой материи, чтобы высыпаться и укрыть безжизненную мёрзлую землю и спрятать её вдохновляющие на родость изъяны, нанесённые унылой порой. Но пока что блёклые краски жухлых листьев, бесцветная трава, тёмный оголённый лес, серая вязкая земля остаются обозримыми, из последних сил навевающими всевозможные минорные мотивы, апатию, ощущение бескрайней депрессивности и безвыходности ситуаций. Так и хочется сказать: выхода нет. Но если у некоторых это желание беспочвенное, то для Гермионы Грейнджер — это окончательный и бесповоротный вердикт. Она сломалась... упала. Её внутренний стержень превратился в пыль. От стойкости остались одни развалины, и выхода из этого всего действительно не предвиделось. Совершенно плевать на себя... на то, что происходит и произойдёт. Плевать на косые взгляды, уколы, сплетни. Плевать на всё. Потому что не осталось ничего, что стоило бы внимания. Только пустота и холод. Девушка чувствовала себя грязной, затянутой в вязкий ил по самую макушку, но желания выбраться из него, как и душевных сил, совершенно не обнаруживалось. Всё внутри неё превратилось в руины и покрылось толстым слоем ледяного инея. До её сознания, сквозь пелену и вакуум, доносились обрывки обеспокоенных фраз Джинни, отстранённо чувствовались прикосновения к плечам, спине, лицу, рукам. Кажется, она пыталась стащить её с кровати. Уже два дня. Но Гермиона не была в этом уверена наверняка. Назойливая подруга пыталась заставить её поесть и попить, однако эта затея, мягко говоря, потерпела фиаско. Вечером Джинни пыталась донести до подруги, что больше не сможет выгораживать её перед преподавателями, что она пропускает довольно важные темы. А на следующее утро ушла на завтрак, причём довольно рано, оставив девушку и бесполезные попытки её растормошить. Но на сей раз этого и не понадобилось. Проснувшись после короткого беспокойного сна и осознав, что совершенно в комнате одна, Гермиона Грейнджер хотела было снова остаться в постели, но в сознание пробилось слово, неизвестно как долетевшее до бессознательной девушки вчера вечером, брошенное Джиневрой. Учёба. Не самая веская причина, на данный момент, чтобы сильно волноваться, но всё же волшебнице не хотелось подвести родителей и профессоров. Только это заставило её сдвинуться с места. Умыться. Надеть форму. Взять сумку. Дойти до Большого зала. Дожить до вечера. При её появлении, в Большом зале стало значительно тише. Ещё бы. Ведь такой её не видели никогда: растрёпанные волосы, впалые щёки, болезненный цвет кожи, кое-как напяленная форма и — самое главное — пустые остекленелые глаза. Гермиона неспеша добрела до своего места, опустилась рядом с Джинни и уставилась куда-то между тарелок, не притронувшись к приборам. И она совершенно точно не замечала, что на неё косится внушительная часть притихших учеников, находящихся в зале. Джинни, отложив вилку, погладила подругу по плечу, что осталось без внимания, как и в предыдущие дни, грустно улыбнулась, заглядывая подруге в глаза, но так и не добилась никакой реакции. Тяжело вздохнув, она стала накладывать ей в тарелку ванильный чизкейк с мятным вареньем. — Гермиона, умоляю тебя, поешь, — наклонившись к уху, шепнула девушка, — если ты этого не сделаешь, то свалишься где-нибудь на лестнице… Ну! Ну хоть попей. Она придвинула к погружённой в апатию подруге стакан с дымящимся тёмным какао. Обратив своё внимание на напиток, девушка едва заметно вздрогнула, а в её голове пронеслось одно имя, что так некстати ассоциируется с этим ароматом. «Блейз…» Уголки губ изогнулись в слабой улыбке. Но эта улыбка лишь создала ощущение, что сейчас из её глаз польются слёзы. И всё же она потянулась к стакану и отпила. Горячий напиток обжёг горло и язык, но Гермиона не остановилась, пока не выпила всё содержимое стакана. Джинни тихо ликовала. Но, кроме какао, Грейнджер не пожелала больше ни к чему притронуться. Рыжеволосая соседка снова насупилась и предприняла последнюю попытку убедить несчастную гриффиндорку не уморить себя голодом. — Гермиона Джин Грейнджер, — угрожающим тоном начала она, — если ты сейчас же не съешь этот маленький кусочек пирога, то я свяжу тебя и самолично начну кормить с ложечки. И поверь, тогда в твоём анорексичном желудке окажется не только пирог! Как ни странно, но это действительно на неё подействовало. Пирог через десять минут исчез с тарелки полнстью. — Хорошо, — выдала удовлетворённая Джинни, очень смахивающая сейчас манерами и тоном на профессора МакГонагалл, принимающую экзамен, — А теперь ты мне объяснишь, почему Гарри и Рон уже неделю, если не больше, шарахаются от меня, как от голодного дементора, и обходят тебя за десяток миль? В этот момент девушка испуганно уставилась неестественно огромными карими озёрами на младшую Уизли, которая искренне удивилась такой реакции, и резко подскочила с места, подхватив слегка пыльную сумку на ходу, и ринулась к выходу. Она была похожа на побитую собаку, которая наконец смогла вырваться из западни. «Нет, плдожительно, из неё пора выбить всю правду и узнать, что произошло, отчего она стала такой». С твёрдым убеждением в собственных намерениях Джиневра последовала примеру героини войны и твёрдой походкой вышла из зала. — Луна! — окликнула она медленно идущую впереди когтевранку, — постой! Помощь нужна.

***

— Блейз, ты видишь то же, что и я?.. Забини покосился на самого завидного парня Хогвартса и Слизерина в частности, уронившего челюсть на стол и ошарашенно трясущего его за плечо, и, проследив за его взглядом, сам чуть не уронил свою, ошалело уставившись на вошедшую в Большой зал особу. Пред взором предстала полуживая Грейнджер, которую не было видно около двух-трёх дней, с безжизненными глазами и нездорово бледной кожей. Её волосы были спутаны, под глазами залегли глубокие, почти фиолетовые синяки, одежда неопрятно напялена на худое тело. То, что стало с Грейнджер, не осталось незамеченным и другими учениками. Но она, похоже, и не замечала этого. Точнее, она вообще ничего не замечала. Верная Уизли что-то наложила ей в тарелку, но та даже не взглянула на любезно подложенную еду. Из оцепенения парня вывел голос Малфоя. — Это что-то новенькое… Такую Грейнджер я ещё не видел. «Такую Грейнджер вообще никто не видел, Малфой», — раздражённо подумал Забини. — Сейчас она действительно похожа на представительницу своей крови. — Малфой… — кулаки мулата непроизвольно сжались до побелевших костяшек. Драко наблюдал за реакцией лучшего друга, обследовав взглядом напрягшуюся после его слов спину, стиснутые кулаки, почти погнутую вилку в одном из них, и наконец добрался до лица, внимательно уставился в его глаза, которые тот старательно отводил, видимо, осознав свою ошибку, которая с потрохами его выдала. Малфой молчал, только продолжал всматриваться в профиль ещё одного популярнейшего парня школы, видимо, уже потерянного для большинства поклонниц. Но они, разумеется, ещё не знают об этом. Да и Блейз, похоже, этого тоже ещё не осознал. Болезненный взгляд мулата устремлён, несомненно, к виновнице сей утраты женской половины Хогвартса. Когда она вылетела из зала, парень будто опомнился, пару раз моргнул и почувствовав на себе взгляд слизеринца, покосился на него. Затем бросил на друга прямой взгляд, безмолвно говоря: «Я в полной заднице, Малфой…» «Знаю, Блейз, я вижу», — так же без слов ответил парень одними глазами. После безмолвного диалога Забини поднялся с места и побрёл к выходу. А Драко уткнулся лицом в ладони, пропустив сквозь пальцы платиновые волосы. — Нотт! — рыкнул Малфой, не меняя своей позы, — дело есть.

***

Если не считать косых взглядов, перешёптываний за спиной, ворчания учителей и неимоверно скучных лекций, то день, в общем и целом, прошёл неплохо. Слава Мерлину, сегодня не было заклинаний, да и завтра тоже нет, так что в использовании палочки, которая у Гермионы на данный момент отсутствует, нет нужды. Ох, сколько бы вопросов возникло… «Чёртов Рон». Купить новую она не может — для этого нужна веская причина. И вряд ли этой самой веской причиной сможет стать отговорка «потеряла». Но с этим определённо нужно что-то делать. «Можно попробовать проникнуть в комнату мальчиков, труда не составит, но… Во-первых, это можно сделать только тогда, когда и в спальне, и в гостиной никого не будет; во-вторых, он определённо наложил не одно защитное, которые так просто не снять. Для этого нужен сообщник. А для этого придётся кому-то всё рассказать. А я этого сделать не смогу… Выхода не видно никакого…» Пока она размышляла, то и не заметила, как ноги донесли её до совятни. Даже не поняла, зачем пришла сюда, ни пергамента, ни пера, ни мыслей, ни людей, кому хотелось бы отправить сову с письмом. Но зато отсюда открывается прелестный вид на Запретный лес, озеро и горы. Оказавшись наверху, Гермиона приблизилась к вырезанному в каменной стене окну, растянувшемуся от конусообразной крыши до самого пола, на котором расположена массивная ступенька, слегка выступающая над землёй. Девушка, поколебавшись, вступила на неё, схватилась рукой за стену и с шумом втянула воздух, до боли в лёгких, до звёздочек в глазах, до головокружения, не выпуская ледяную прохладу как можно дольше. А внутри всё равно пусто… Кажется, что даже если влить внутрь вёдра раскалённой лавы, то эта чёрная пропасть всё равно никуда не денется. Веки не спеша разлиплись и туманному взору предстал вид на поглощённые мраком окрестности школы. Сделав ещё один небольшой шажок, она оказалась у самого края — так, что носки туфелек слегка выступали за ступеньку. Высота. Она непростительно завораживает своей бездной. А что, если сделать ещё один совсем маленький шажок… Просто раз — и всё. Была и исчезла. Они пережили войну, сражались с Пожирателями, отбивались от проклятий, а ведь жизнь может закончиться гораздо... гораздо проще, без всего этого пафоса, красивых сражений, без мольбы остановиться или прекратить мучения. Спустя пару дней никто и не вспомнил бы, что произошло на этой башне, хоть и наделала бы шума. Так сладко, так просто. В никуда, где нет ничего, нет мучительных воспоминаний, нет жалости, боли, эмоций, чувств… Пустой взгляд устремлён куда-то вниз. Вдруг поток ветра врезался в хрупкое тело измученной девушки, взвил волосы, спутав их на влажном лице. Она вытянула перед собой руку, чтобы почувствовать, как её ладонь разрезает ледяной воздух. Ощущение, будто ещё немного, и сможешь взлететь. От этой мысли на лице появилась пустая улыбка. И вдруг… толчок.

***

Блейз снова не захотел спать, не захотел возвращаться туда, к факультету, к этим гиенам. Хватило по горло уже. И вот он снова в коридорах Хогвартса после отбоя, не боящийся попасться кому-нибудь. Всё равно он староста, и хоть какой-то плюс от этой должности — возможность отделаться от Филча после отбоя. Мулат, снова погружённый в свои минорные мысли, не спеша брёл по коридору шестого этажа, потушив новой палочкой все факелы. В голове неохотно и назойливо вертелись слова «подруги по несчастью». «Как она там сказала… Ты хочешь избавиться от стереотипов, но не желаешь отпускать их… Хм-х, — парень невесело усмехнулся, направив взор в окно, мимо которого шёл, — может, ты и права, Грейнджер. Но мне ни разу не попадались люди, не заключённые в «рамки» общества. Или же в свои собственные. Ты тоже заложница собственной головы. Ты слишком много думаешь, слишком много понимаешь, слишком много знаешь, слишком много… Таким даже тяжелее. Осознавать, но не иметь возможности что-либо исправить — от этого с ума сойти можно. И, похоже, у нас с ней это получается. Хотя у меня, всё же в меньшей степе…» Мысли парня прервались, как только в одном из окон пред ним возникла картина: девушка, стоящая на выступе совятни, смотрит вниз, вот-вот шагнёт в бездну. И кровь его мгновенно похолодела, когда он разглядел в слабом свете вышедшей из-за облака луны знакомые пшеничные кудри, хрупкое эстетичное тело, дрожащие столь запомнившиеся бёдра. И не заметил, как вслух произнёс кричащую мысль: — Грейнджер… Дура, что ж ты творишь… Не заметил, как сиганул к лестнице со всех ног, как чуть не свалился на одной из них, как где-то сзади загорелся факел. Не заметил, как стал задыхаться, а в голове почти физически ощутимо пульсировала одна-единственная мысль, затмив собой всё остальные: «Только бы успеть! Только не прыгай!» Поскользнулся на тропинке, ведущей к совятне, вот он уже у подножия. Вскинул голову, испуганно выискивая жадным взглядом девичью фигуру. И, с облегчением заметив колыхнувшуюся копну кудряшек, мимолётно улыбнулся, а затем снова ощутил леденящий страх, что заставило его взлететь по лестнице наверх, к ней. «Ещё немного, ещё чуть-чуть, только стой на месте, дура». Он и не заметил, в голове это звучало, или же озвучил мысль вслух, но уже и неважно. Последняя ступенька, какая-то бессмертная, судя по всему, сова решила вылететь, зацепив Блейза за плечо и ударив крылом по лицу. Глаза наконец сфокусировались на фигуре девушки, и с замиранием сердца увидел, как она вытянула руку. Нет, он не даст ей этого сделать. Блейз, будто в замедленной съёмке, рванул к ней, вытянул руку и, резко упёршись одной рукой о стену, другой схватил её за предплечье и со всей силой, на какую только был способен, рванул на себя. Она даже не взвизгнула, только резко вдохнула, и обрушилась на него. Они рухнули на пол, и Блейз мёртвой хваткой обхватил и прижал Гермиону к себе. Неясно, кто из них трясся сильнее, кто прижимался крепче, кто больше содрогался в рваных всхлипах, у кого из глаз обильнее текли горячие обжигающие капли, потому что снова они стали одним целым. Снова. Как тогда. Всхлипы, неразборчивый шёпот, переросший в шипение сквозь зубы, вздохи, — всё слилось в неразборчивую истерику. — Я не могу... — Дура... — Не хочу так... — Какая же ты... — Там так легко... — Идиотка конченая... — Могло бы быть... — Дура... — Не могу забыть... — Ебанутая... — Не прощу, никогда… — Безмозглая, что ж ты делаешь?.. Она обвила его шею мёртвым кольцом и уткнулась в ключицу, содрогаясь в уже несдерживаемых рыданиях. Он сдавил её рёбра, чуть не ломая их, будто боясь, что если ослабит хватку, то Гермиона вырвется и сразу же выпрыгнет. А она сжимала шею так, что казалось, будто она сама этого боится. От этой мысли Блейз сжал её ещё сильнее, тоже перестав сдерживаться, содрогаясь и поскуливая от разрывающих грудную клетку слёз. — Да как ты можешь вот так просто… избавиться от… оставить всё… — Если бы ты знал, Блейз… Если бы ты знал… — Хотя бы со мной бы это сделала… Она резко замерла, и через пару секунд подняла голову, неверяще уставившись в его лицо своими заплаканными, будто ища в них что-то. Он, похоже, и сам не заметил, что сказал. Гермиона удивилась, как ярко и чисто блестят его мокрые глаза, как его душа обнажена сейчас перед ней, как её душа обнажена сейчас перед ним. — Тебе нельзя… — запинаясь, хрипло начала она, — ты не должен… тебе незачем. — А тебе можно? — Я… я и не собиралась, честно говоря. Он окаменел от этой фразы. И почувствовал, как внутри взорвался один вулкан, выплескивая наружу лаву ярости. Забини резко сел, вынуждая девушку развести ноги, чтобы его торс оказался между ними, но прижимать друг друга со всей силой, на какую были способны, и не собирались прекращать. В глазах парня загорелся нехороший огонь. — Правда?! ДА ЧТО ТЫ ГОВОРИШЬ, МИЛАЯ! — Блейз, я… — Да ты уже шагнула почти! Стояла, как под империусом, вытягивая руки и ничего не слыша и не замечая! Ты думаешь, что я поверю в то, что ты просто решила разминку сделать в сотне футов от земли?! — Да я правда не хотела ничего подобного! Сначала… — уже чуть тише добавила она и виновато опустила глаза. Он хотел что-то выкрикнуть, но слова застряли в горле. Вместо этого Блейз ослабил хватку и, оторвав одну руку, провёл ладонью по её мокрой щеке, пригладив большим пальцем волоски у виска, затем приподнял лицо и заставил посмотреть ему в глаза. — Какая же ты глупая… — шёпотом произнёс юноша. Гермиона по-щенячьи вглядывалась в чёрную бездну его глаз, и, тоже расслабив кольцо на его шее, отняла одну руку и прильнула ладошкой к его такой же мокрой щеке, так же принялась вытирать большим и указательным пальцами слёзные дорожки. После замерла и скользнула взглядом к его губам. Шмыгнув носом, Грейнджер стала медленно, еле ощутимо притягивать его лицо к своему. И тут с её дрожащих губ сорвалась фраза, которую даже не успела осмыслить. — Ты так нужен мне… — по щёкам снова скользнули крупные слезинки, но остановиться уже не смогла. Гермиона прильнула к его лбу своим и тихо заговорила, — Мне некому больше открыться. Только тебе… Не выдержу, если ты снова скажешь мне это слово… Не… не делай так больше. Слезинки скользнули по его пальцам, но он даже не пытался их вытереть. В его глазах что-то загорелось, девушка не успела разобрать, что именно, потому что он уже притянул её лицо и крепко, чувственно впился в губы, будто хватаясь за единственную ниточку, удерживающую его от падения. Слёзы брызнули из её глаз с новой силой, и она самозабвенно ответила на его поцелуй, всхлипывая и притягивая его лицо к себе уже обеими руками. Блейз ещё сильней обвил её ребра одной рукой, прижимая крепче к себе, а сквозь пятерню другой руки пропустил её волосы и, остановившись на затылке, вжал её в себя, углубляя поцелуй, вторгся в неё языком так глубоко, как только смог. Все чувства и ощущения обострились, но никто из них даже и не хотел заходить дальше. Только вот так обнимать друг друга, не давать распадаться на части, целоваться душами. И это было так правильно, так по-настоящему…