Холод.

Они просидели так, обнимаясь, молча, в темноте и на холоде почти час. Конечно, для них время текло иначе: ни Блейз, ни Гермиона ни за что бы не поверили, что прошло больше пяти минут. И могли бы просидеть так ещё несколько часов без особого труда, всё также не замечая истинного течения времени. Всё точно так же, как тогда, в Астрономической башне. Они снова обнимают друга друга, снова на холоде, снова ночью. За одним исключением. Их никто не запер. Они абсолютно свободны, и то, что сейчас происходит — исключительно их прихоть, их собственная воля. Но задумываться над тем, как неправильно это могло бы выглядеть для всех окружающих и так правильно для них, не было совершенно никакого желания. Мысли вьются вокруг совершенно других вещей. — Люблю холод… — Давно? — Совсем недавно. Раньше я с ним так… — Боролась. — Да. Как и ты… — не вопрос, утверждение. — Да. Его голос такой низкий, грудной, чуть хриплый, и это очертеть как нравится Гермионе. Её голос тихий, нежный, с лёгкой хрипотцой — это до чёртиков нравится Блейзу. Разумеется, ни один из них в этом ни за что не признается. Но нарушать ту идиллию, что возникла между ними сейчас, в эти бесконечные минуты тишины, так не хочется. Так бесконечно страшно всё это разрушить. Поэтому они снова замолкают, погружаясь в безмятежную тишину. Они всё в той же позе: Блейз сидит, расположившийся между ног девушки, скрестивший щиколотки, и обнимает столь хрупкую и нежную спину сидящей сверху на нём. Та, в свою очередь, обвивает его грудь тонкими исхудавшими ручками, склонив голову на плечо. Он, не удержавшись, повторяет её движение, слегка зарывается носом в светлые пряди, прикрывает налившиеся свинцом веки... Эта полусонная атмосфера уединённости кажется нерушимой. Она затягивает — и бороться с ней нет никакого желания. Однако остались ещё вопросы, которые не могут уживаться рядом с умиротворением и покоем. Спустя какое-то время Блейз всё-таки нарушает тишину. — Расскажи мне, — настойчиво и твёрдо произнёсит он ей на ухо. — Что? — сонно спрашивает Гермиона. — Что с тобой произошло. Что на самом деле случилось. Из-за чего ты оказалась в Астрономической башне тогда? Из-за чего ты здесь сейчас? Сонливость как рукой сняло. Она молчит. Долго молчит. А он лишь крепче прижимает её к себе. Гермиона с закрывает глаза и тяжело вздыхает, будто давя в себе желание заплакать. Рука Блейза невесомо скользит по её спине — вверх-вниз, мягко поглаживая. Гриффиндорка снова вздыхает. Более резко, рвано. Набрав воздуха в лёгкие, она уже собирается произнести что-то. Замирает, видимо, обдумывая следующие свои слова. — Причин несколько, — твёрдо начинает она, но эта твёрдость моментально улетучивается, — И я не уверена, стоит ли тебе знать об этом. — Поверь, стоит. Ты не выдержишь, если будешь держать всё в себе. Яркий пример тому был пару часов назад. А если бы я не успел? Если бы… — Я же сказала — я не собиралась… — Перестань, мы оба знаем, что ты собиралась делать, — скептически замечает Забини. Снова тяжёлый вздох. Крыть нечем, переубеждать бесполезно. Девушка сильнее обвивает его грудь, сильнее прижимает голову к плечу, как бы безмолвно выражая свою благодарность. Спустя пару минут молчания, она еле-еле размыкаяет губы и почти беззвучно произносит: — Меня изнасиловали. По спине пробегает табун колючих ледяных мурашек. Сперва он думает, что ему показалось. Затем, отстранившись от её плеча, присматривается к её неподвижной пшеничной макушке, не желающей приподниматься и открывать взгляду бледное лицо. Если бы она, вжавшаяся в его плечо ещё сильнее, подняла голову и посмотрела на него, то увидела бы в его почерневших глазах такую обширную гамму эмоций... В них кричат неверие, гнев, граничащий с яростью, непонимание, странное беспокойство и еле сдерживаемое бешенство. Последнее она даже ощущает, потому как он содрогается всем телом, а ладони его невольно сжимаются в кулаки. Но на самом дне есть ещё что-то, едва уловимое, неизвестное и самому Блейзу. Но она так и не посмотрел, не увидела. Собрав всю свою волю, Забини, хоть и сквозь крепко сжатые зубы, пытается как можно спокойнее спросить: — Когда и кто? — Это уже не имеет… — Когда и кто, я спрашиваю. Девушка вздрагивает и замирает, боясь сделать лишнее движение. Слова сами вырываются на волю, контролировать их поток почему-то не выходит. — Это произошло… За три дня до того, как я пришла на вершину башни. Он не верит своим ушам. То есть, когда они… то она уже была… то её уже… а она всё равно… что?! — Что?! Забини хватает её за плечи и отрывает от себя. Заглянуть ей в лицо, однако, ему всё равно не удаётся, так как она, вопреки всем его усилиям, не поднимает головы. Дрожит. Небольшая, будто хрустальная, капля слетает с дрожащих ресниц. — Но… — его голос срывается, в горле застревает огромный ком. Мулат слышит её тихий голос, больше похожий на истеричный шёпот. — Я сильно поссорилась с Гарри и Роном и очень расстроилась, поэтому ушла бродить по коридорам Хогвартса. Не помню, куда забрела, но там было совершенно пусто, место будто заброшенное. Меня нашёл Рон. Думаю, что все знают, что ещё во время войны у нас с ним завязались…(всхлип) отношения. Но за несколько дней до... этого я сказала ему, что не хочу большего, что он, скорее, мне брат, чем парень. Он обиделся. Когда нашёл меня там, в коридоре, (всхлип) сказал, что сожалеет, что мы поссорились, и что приготовил мне сюрприз. Я ему поверила. Он взял меня за запястье и потащил в какой-то заброшенный класс. Там (всхлип) стояли три свечи на одной парте, и рядом бутылка огневиски, правда наполовину пустая. Я испугалась и сказала, что хочу уйти, но… но он запер дверь заклинанием, и бросил заглушающее. Потом стал говорить какую-то чушь, что мы идеально подходим друг другу, что все уверены в том, что нам нужно быть вместе, что он… (резкий вдох) ждал этого очень давно. После он… он… призвал мою палочку и бросил к двери и… и заставил лечь на парту. Я… (всхлип) я выбивалась, пыталась вырваться, образумить, но он будто… в него будто демон вселился. Потом кинул в меня «ступефай», чтобы я не могла сопротивляться, и… и… Дрожащими руками Грейнджер закрыла лицо, содрогаясь в рыданиях. Всё это она говорила почти на одном дыхании, шёпотом, боясь остановиться. Забини не мог пошевелиться, даже моргнуть не был в силах. Это было похоже на плохо выдуманную историю из какой-нибудь хреновой книги. Опомнившись, Блейз аккуратно обвил девушку руками, дал ей утонуть в своих объятьях, положил подбородок на её макушку, а она всё меньше сдерживала истерику. Парень ещё сильнее прижал Гермиону, слегка раскачиваясь взад-вперёд, и та одной рукой схватила его за ткань на плече, крепко прижимаясь, будто пытаясь раствориться в этом слизеринце, который стал ей ближе, чем те, с кем она жила и общалась все семь лет своего пребывания в Волшебном мире. Он поднял глаза к потолку и что-то зашептал губами. До девушки доносились отдельные слова, обрывки фраз, что-то вроде: «Бедная…», «Как ты держала это в…», «Я ему такой пиз…», «Он у меня будет ложками жрать собственное…», «Поддонок», «И это в нашем Хогвартсе…», и ещё много всего. Когда рыдания Гермионы стихли, она снова продолжила говорить, всё ещё держась рукой за его плечо. — Он ушёл и забрал мою палочку, сказал, что это гарантия моего молчания. И что вернёт её, если я перестану глупить и вернусь к нему. — Пиздец рыжему… — уверенно заявил Блейз, на что у Гермионы вырвался короткий смешок. Забини слегка отстранился и взглянул на гриффиндорку, — Я серьёзно. Он не жилец. — Не стоит, Блейз. — То есть не стоит?! После того, что он сделал с тобой, ты его защищаешь?! — Нет, просто… Зачем тебе всё это? Парень растерялся. Он и сам себе объяснить не мог. — Да… потому что… этот сучёнок позорит весь Хогвартс! За такое, как минимум, четвертуют! Я его самолично кастрирую и запихаю ему в глотку его же собственные… — Блейз, ты понимаешь, что окружающие подумать могут? — не дала ему закончить Гермиона. — Да плевать я хотел на окружающих! Таракан должен знать своё место. Она тяжело вздохнула и повернула голову к окну, тоскливо уставившись на вышедшую из-за очередной тучи луну. Снова наступила тишина. Ясно ощущалось, что это далеко не конец разгвора, что у слизеринца есть ещё не один вагон вопросов, но, что странно, она без труда и сопротивления, даже с какой-то беспочвенной готовностью отвечала на них. Слизеринец… От одного этого промелькнувшего на задворках сознания слова ей захотелось засмеяться в голос. На яву же только хмыкнула, почти незаметно приподняв уголок губ. Да уж, судьба умеет шутить.       Забини тяжело в вздохнул и опустил голову, потупив и без того растерянный взгляд. А с его губ сорвался один единственный вопрос, грызущий его изнутри: — Как ты… зачем? Гермиона поняла о чём он говорит, как только его губы зашевелились. В глазах моментально появилась влага, контролировать которую не было сил. И она сказала то, чего Забини никак не ожидал: — Прости, Блейз. — Ч…что? — ошарашенно уставился на неё парень, — за что? — Я… Ты помог мне забыться. Забыть все те вещи, что со мной происходили. Это подло. Проще говоря, я, кажется, ис…пользовала… тебя. Сказать, что он в полнейшем шоке — ничего не сказать. Дыхание застряло вместе со словами где-то в горле. — Грейнджер… ты… с ума сошла, — прошептал он, поймав её раскаянный взгляд, — всё это время я думал, что сам использовал тебя в тех же целях. Чёрт, я… просто поверить не могу… — Прости, — тихо перебила она его. — …Что ты извиняешься за то, за что извиняться должен я. Они долго смотрели друг другу в глаза, изучая, познавая их содержимое, те эмоции и чувства, что скрываются в них. Почти одновременно невесомые улыбки тронули их лица. — От чего же ты хотел забыться? — О, ну уж нет, Грейнджер. Мы ещё с тобой не закончили. Ты сказала «все те вещи», если меня слух не подводит. Что ещё произошло? — …Это, — она набрала в лёгкие как можно больше воздуха и, не выдыхая, произнесла, — Гарри. — Горе-выживший-избранный? — она пихнула его в плечо, но Блейз, будто и не почувствовав, продолжил, — Что он сделал? — Это… трудно объяснить. — Сомневаюсь. — Чёрт… — обречённо выдохнула Гермиона, — Он… мне в… чувствах признался. Забини оторопело заморгал, после чего прыснул, за что получил грозный осуждающий взгляд от мобеседницы. — К-хм, прости, просто… Это так страшно? — Учитывая, что он встречается с Джинни, что он — мой самый близкий друг и друг Рона, то да, это страшно. Шах и мат, Блейз. — Да… это явно… глубокая задница. — Спасибо. — Обращайся, — сказал раньше, чем осмыслил, после чего непроизвольно покосился на девушку в ожидании её непредсказуемой реакции Гермиона укоризненно вскинула на него глаза, но на её лице эмоции сменялись так быстро, что Блейз даже не успевал распознавать их. И вдруг она сдержанно прыснула. Затем усмехнулась и наконец негромко методично засмеялась. Забини лишь улыбнулся, но улыбка эта совершенно искренняя. И неожиданно он заметил, что её смех немного затянулся. В тот же момент улыбка с его лица пропала, а Гермиона всё смеялась и смеялась. Парень резко, не заботясь о нежности, взял её лицо в свои руки и заставил сфокусировать внимание на себе. Она затихла и встретилась с парой больших беспокойных глаз, пытающихся что-то рассмотреть в глубине её собственных, нежных и вымученных. Всё вокруг снова затихло, даже ветер замер, тишину прерывало лишь одинокое нервное дыхание волшебницы. Луна заливала всё вокруг холодным серебром, которое будто создавало вакуум, отделяющий пустую совятню с двумя людьми в ней от всего остального мира. - Они не дают тебе быть слабой, верно? - еле слышно произнес Блейз, - все они. Она не ответила, но слеза, скатившаяся по щеке, сказала все намного красноречивее слов. - Храбрая, независимая, сильная гриффиндорка, - продолжил он всё тем же голосом, - кто угодно, но никак не хрупкая, уставшая и ранимая девушка, верно? Она всхлипнула, тонкие губы исказились от сдерживаемых слёз. Гермиона почувствовала, как мужская ладонь поглаживают её впалые скулы, и не выдержала. - Я одна, Блейз, - прошептала Гермиона, позволивив ещё нескольким слезинкам смочить свои щёчки, - Я всегда, чёрт возьми, одна. Они все никогда не были одни, я им не давала и тешила себя иллюзией, что я тоже не одинока. Но это не так. И даже когда "друзья" говорят, что они рядом, я всё равно одна. И это, чёрт побери, так больно, потому что я наконец-то начала принимать тот факт, что в конце дня, всё, что у меня есть — это я сама и мои грёбаные мысли. Я устала... — Маленькая девочка со взрослой душой... — спустя какое-то время выдохнул парень, — перестань делать всё, чего ожидают другие. Тебе вовсе необязательно быть сильной, правильной и независимой. Послушай меня. Не отводи взгляд и слушай. Ты — де-вуш-ка, и слабости — это твоя природа. Позволь себе быть слабой. Позволь себе изъяны. Ты не сможешь всегда и всю жизнь быть идеальной. Слабости — это нормально, Грейнджер. А люди тебя всю жизнь будут за что-нибудь осуждать. Она так доверчиво внимала каждому слову, произнесённому Блейзом, так доверчиво смотрела в его глаза, и это была первая, очень рискованная, абсолютно безумная слабость, которую она себе позволила за очень долгое время - она доверилась и поверила слизеринцу. Нет, не так. Она поверила. Просто позволила себе поверить.