Пустой конверт

* * *

Ксавье молчал всю дорогу, Эрик же не лез к нему с разговорами, желая только одного – поскорее добраться до дома и залезть под душ. Он спокойно стрелял и так же спокойно вонзал нож необходимое количество раз, легко сворачивал шеи и отправлял людей в воду, привязывая им к ногам камень, но каждый раз чувствовал необходимость отмыться от грязи, в которой вымазывался, пока делал всё это. Для младшего Леншерра не было понятий «хорошо» и «плохо», у него было только «нужно». Нужно пытать человека, нужно убить человека, нужно заставить страдать человека. Нужно – и всё, а вот оценивать это самое нужно с точки зрения морали… Нет, этому в их семье не учили. Разумеется, Эрик понимал, что убивать людей чуточку нехорошо, самую малость, но… Но он был наследником семьи, он должен был возглавить её после смерти отца, и тут уже точно нет дела до того, что убийство – это грех. Леншерры, в отличие от семейства Ксавье, не боялись замарать руки и делали своё дело – поддерживали баланс на собственной территории. Власть, деньги, влияние… Авторитет, пожалуй, самое важное. Первого человека Эрик убил в четырнадцать. Отец дал ему пистолет и сказал выстрелить. И Эрик выстрелил, чтобы потом провести несколько ночей в бреду, не в силах справиться с пережитым. Увы, он не помнил, кто тогда сидел у его кровати, менял влажные полотенца на его горящем от жара лбу, заставлял пить горькое лекарство через «не могу». Возможно, если бы эти воспоминания всё-таки остались в его памяти, он бы относился к Азазелю иначе, но Эрик этого не помнил. С того момента он тенью следовал за отцом всегда и везде, делал то, что ему говорят, не задавая лишних вопросов и не показывая слабости. Наследник Леншерров не мог быть слабым или ранимым, не мог сомневаться, целясь во врага или конкурента, что, впрочем, значило одно и то же. Он должен быть уверенным, спокойным, твёрдым в своих принципах, убеждениях и решениях. Эрик учился этому у отца и никогда не говорил ему, что конфликты можно решать иначе, потому что законы мира мафии говорили: нельзя. Нельзя было и оставить Чарльза дома, как того хотел Эрик. Он бы с огромным удовольствием просто запер их гостя в его комнате, в конце концов, куда бы он делся? Но отец настоял, у старшего Леншерра были свои мотивы, он хотел показать сыну своего старого приятеля, что такое настоящая жизнь. То, от чего так открещивались Ксавье, предпочитая делать грязную работу чужими руками. То, что две семьи когда-то делали вместе, а теперь этим приходилось заниматься исключительно Леншеррам. То, что Чарльз никогда не видел в своём большом доме, а Эрик видел постоянно. Это был воспитательный момент, болезненный, но необходимый. Чарльза Леншерр-старший воспринимал почти как племянника, поэтому хотел восполнить те пробелы в его воспитании, которые допустил старший Ксавье. Это было жестоко и, пожалуй, неожиданно, но юноше в его возрасте следовало знать, как легко расстаться с жизнью в их непростое время. И не зря Леншерр посадил их со своим сыном в одну машину: он хотел, чтобы Чарльз понимал, что убийцей может быть каждый и в любом возрасте. И даже он сам. Едва добравшись до дома, Чарльз скрылся в своей комнате, где провёл не час и не два, сначала горько плача в подушку, потом яростно отмываясь в ванной. Ему казалось, что он сам весь в крови, что с неба шёл не дождь, а кровь, что он принёс её с собой сюда – и что она теперь всегда будет с ним. Алые ручейки в прозрачных лужах… Кажется, теперь эта картина долго будет преследовать его в кошмарах, самых страшных, самых жутких. Ксавье и раньше хотел домой, но теперь он желал этого отчаянно, всей душой, стены дома Леншерров его душили, сдавливали со всех сторон, сводили с ума. Чарльз понимал, что нужно взять себя в руки, что нельзя позволить эмоциям взять над собой верх, что… Что все доводы разума просто разбиваются вдребезги, когда он закрывает глаза, потому что снова слышит выстрелы, видит эти ослепительные вспышки, а потом, почти сразу – лицо Эрика, равнодушное и спокойное, словно он только что не стрелял в людей. Да, это было главным шоком – Эрик. Чарльз знал, что в семьях мафии не бывает иначе, что у каждого здесь есть в прошлом такое, что лучше никому и никогда не показывать. Но одно дело знать, и совсем другое – видеть непосредственно. Эрик стрелял, как и все они… Стрелял в людей, которых, возможно, даже не знал. Стрелял молча и молча сел рядом с Чарльзом в машину, словно ничего не случилось. Ксавье выворачивало наизнанку каждый раз, когда он вспоминал эту сцену. Хоть он и не завтракал, желудок всё равно пытался от чего-то избавиться, и Чарльз стоял на коленях в ванной, откашливаясь, чтобы сразу умыться и, подняв голову от раковины, долго смотреть в глаза своему отражению, бледному, болезненному. И самое страшное – он не понимал. Не понимал, зачем ему это показали, ведь он даже не знал, кем были те люди в серых костюмах, он ничего не знал. Чарльз был уверен, что это какая-то встреча, самая обычная, обыденная даже, он ненадолго позволил себе поверить в то, что увидит отца, но теперь был счастлив, что эта его надежда не сбылась. Он принял ванну ещё раз, снова едва не сдирая кожу мочалкой, снова позволяя себе слёзы, но, едва надев халат, резко выдохнул, завязывая пояс и смотрясь в зеркало, приказывая себе взять себя в руки. Зачем бы это ни было сделано – оно уже случилось, и этого не изменить. Остаётся только стиснуть зубы и постараться вести себя вежливо, всё-таки он был в гостях. В гостях у убийц. Одно дело знать и совсем другое – видеть своими глазами. Теперь же самым сложным будет смотреть в лицо Эрику, а ведь… А ведь на секунду Чарльзу показалось, что они могли бы стать друг для друга кем-то большим, чем пленником и надзирателем. В дверь постучали в тот момент, когда Чарльз уже застёгивал пуговицы на жилете, почти полностью приведя себя в порядок. Он отпер замок, поражаясь тому, что ему вообще дали комнату, в которой можно закрыться изнутри. На пороге обнаружился Азазель. - Вас ждут к ужину. Чарльз спустился в столовую спокойно, без пререканий, спокойно же сел за стол, напротив Эрика. Старший Леншерр привычно сидел во главе стола, отпивая по глотку красное вино из красивого бокала. У Ксавье тоже было налито, но он не притронулся к напитку, ел Чарльз тоже с трудом, буквально проталкивая каждый кусок в горло. Они ужинали в тишине, никто не начинал разговор, Эрик тоже не нарушал молчания, преувеличенно много внимания уделяя своему овощному рагу и вину, кажется, он выпил уже не один бокал, потому что наливал себе сам, с трудом удерживаясь, чтобы не начать пить прямо из бутылки. - Сегодняшняя поездка, - первым всё-таки заговорил старший Леншерр, внимательно смотря на юношу, - пойдёт тебе на пользу, Чарльз. Ксавье уже открыл рот, чтобы позволить себе даже огрызнуться в ответ на такое, вдруг снова чувствуя тошноту, но сдерживаясь, и в этот момент откуда-то из глубины дома послышался отчаянный крик. Чарльз замер, словно его ударили, и медленно повернулся в сторону двери в холл. Леншерры словно не заметили звука, Эрик сделал ещё один глоток из бокала, отец же вовсе спокойно продолжил есть. Значит, те несколько уцелевших… Чарльз заметил их, когда машина отъезжала, краем глаза заметил и так понадеялся, что они выживут… Он перевёл взгляд на мужчину во главе стола, и Леншерр-старший спокойно посмотрел на него в ответ, чуть приподнимая уголки губ, когда Ксавье вздрогнул всем телом от повторившегося крика: - Тебе нужно многому научиться. И ещё один вскрик, явно предсмертный, с хрипом – и Чарльз пулей вылетел из-за стола, сбегая из столовой, с трудом различая даже очертания предметов. Ему было плохо, всё плыло перед глазами, голова словно налилась свинцом, а воздуха катастрофически не хватало, хотел Ксавье только одного – спрятаться от этого звука, от крика, который теперь эхом звенел в его ушах. Эрик не высидел за столом и минуты, кинув гневный взгляд на отца и подрываясь за гостем, опрокидывая в спешке бокал с вином. Азазель вышел из тени у стены, до этого момента почти незаметный, и промакнул бордовое пятно на столе салфеткой. - Вы правы, сэр, - он чуть улыбнулся, смотря на старшего Леншерра. – Нам остаётся только надеяться, чтобы он не наделал глупостей.