Чего ты добилась, Грейнджер?

Осень становится невыносимой. Тебе двадцать пять, но ты боишься так, словно тебе тринадцать. Василиск проснулся, и тебе иногда кажется, что ты слышишь его голос. Ты никогда не владела змеиным, Гермиона. У тебя слишком больная фантазия. Гарри ходит как на иголках — нервный и дёрганный, часто оборачивается в пустых коридорах и вообще выказывает все начальные признаки шизофрении. У него потерянный взгляд, кожа бледнее обычного и спутанные волосы, которые за это лето отрасли слишком сильно. У тебя — гнездо на голове, нервный тик и круги под глазами темнее самих глаз. Темнее твоих карих, практически чёрных глаз. Куда уж темнее, Грейнджер? Возвращаться после уроков, по правде, немного страшно, и ты не знаешь, чего боишься больше — заглянуть в глаза Василиска или оставить Гарри одного. Когда ты успела так сжиться с мыслью, что тебе надо заботиться о нём? Когда ты успела смириться с тем проклятым материнским, безропотным и сильным, чувством? Ты ведь боишься Василиска только потому, что тогда Гарри сразится со змеем один. И не важно, что в прошлый раз он справился сам. И всё равно, что ты не сможешь ничем помочь. Ты боишься за него. И это до одури странно. Когда в лазарет попадает маленький Колин Криви, а истории о повешенной кошке обретают новые краски, тебе кажется, что ты немножечко сходишь с ума. Ты мечешься, нервничаешь, ходишь, зажмурившись, и постоянно держишь руку на палочке. Пальцы сводит судорога. Пальцы сжимаются. И разжимаются. Ты беспомощна. Гарри смотрит на тебя с беспокойством и добротой, такой непоколебимой и преданной, что тебе теплее становится, честно. Ты боишься признаться себе в этом, но ради такого тепла ты готова погибнуть и тысячу раз. Умирать ведь не больно, Грейнджер. Больнее жить. Жить и чувствовать, потому что даже светлые, мать их, чувства разъедают словно бы изнутри. И ты чувствуешь себя железным человеком, сражённым коррозией. Твой металл, твой стержень, которым ты так гордилась, проржавел до основания. Ты едва держишься на плаву. Когда за окнами кружится первый снег, твои руки от напряжения выкручивает в нервных судорогах. Ты заламываешь их, скрещиваешь на груди, словно пытаясь закрыться от мира, и, спотыкаясь, бежишь к единственному, кто сможет тебе помочь. К единственному, кому веришь в этом проклятом мире. Северус Снейп смотрит на тебя как на безумную, приподнимает брови, и его губы сжимаются в тонкую линию. — Не лезьте не в своё дело, мисс Грейнджер. «Убирайся, идиотка. Запрись в своей библиотеке и просиди там до весны, если не можешь справиться со своим страхом». — Я сильно сомневаюсь, что Ужас Слизерина проснулся только лишь в вашу честь. «Перестань считать себя особенной, девчонка. Ты меня раздражаешь». Скажи, Гермиона, ты правда верила, что тот-самый-Снейп побежит на выручку, как пресловутые Чип и Дейл? Хватит смотреть на мир глазами ребёнка. Тебе двадцать пять, научись принимать мир настолько паршивым и гадким, насколько он может им быть. Здесь никто никому ничем не обязан. Ты должна была окаменеть одиннадцать дней назад. Может, ты зря беспокоишься? Ты идёшь к большому залу, где Гарри, наверное, заждался тебя, вдыхаешь как можно глубже и медленно выпускаешь воздух так, как если бы это был сигаретный дым. Тягуче и спокойно, словно вместе с воздухом теряешь тяжесть и лишние мысли. Забавно, но ты даже чувствуешь, как мышцы ощутимо расслабляются, и это почти приятно. Странное чувство, да, Грейнджер? Когда ты поднимаешься наверх, за окном уже багровеет зимний закат. Холодный и яркий, словно кровь, разлитая по кобальтовому, почти чёрному небу. На багровом фоне рассекают воздух крыльями птицы, на небе чуть выше заката загораются первые звёзды. И два смарагдовых глаза в отражении мутного стекла.