Klangfarbenmelodie

Неа переживал и злился. Вот так, накануне, Аллен снова куда-то запропастился, и это было слишком, пожалуй, потому что у старшего Уолкера мог просто случиться гребанный нервный срыв. Уже давно ему не было так страшно за них за всех. За Аллена, который был его братом и которого он любил больше, чем кого-либо. И за Тики, который стал ему почти так же дорог, как любимый брат. Потому что почти заставил забыть о Мане, почти заменил его. Потому что… Но иногда Неа все еще очень хотелось назвать друга именем погибшего близнеца. И он ненавидел себя за это. Мужчина метался по дому в панике и истерике, совершенно не зная, как и чем себя успокоить (ведь брат, черт побери, почти всегда возвращается так поздно) и страстно желая, что-нибудь расхреначить об пол, но каждый раз останавливал себя мыслью о том, что легче не станет, а сожаление потом просто сожрет. Дверь хлопнула, когда на часах было уже начало первого. Слишком раннее утро, чтобы бодрствовать, но, как видно, для тех, кто еще не ложился спать — в самый раз. Неа устало плюхнулся на диван, шумно выдыхая через нос, и попросил себя не слишком орать на брата (а лучше — вообще не орать), потому что тогда Аллен мог свалить куда-нибудь и не вернуться домой. Он уже неоднократно сбегал за эти десять лет, и вот именно сейчас Уолкер не хотел повторять этот печальный опыт. Брат шагал удивительно тяжело по сравнению со своей обычной поступью. Можно было даже сказать, что он топал как ебаный медведь, а в гостиную почти ввалился, опираясь на дверной косяк и cползая по стене вниз.  — Приве-е-е-т, Неа… Мужчина поражённо вскинулся, бросился к нему, краем глаза замечая ссадины и наливающиеся цветом синяки на ужасающе бледном лице, и подхватил под мышки, в непонимающем беспокойстве и разрастающейся панике чувствуя, как пальцы пачкаются в чём-то мокром и прохладном. Осознание ледяной кувалдой пришибло к полу. Неа остервенело снял с отнекивающегося брата парку и ошалело уставился на пропитывающуюся кровью футболку. На заляпанные алым перчатки, которые Аллен носил всегда, вне зависимости от времени года. На тяжело вздымающуюся грудную клетку. На приоткрытый рот и синеющие губы. Гнев вспыхнул внутри подобно всепоглощающему пожару. Кто посмел? Кто вообще посмел притронуться к нему? Ранить его? Кто, чёрт раздери?! Аллен тонко застонал, судорожно вдохнув, и прикрыл глаза, закусив губу, чтобы сдержать, видимо, либо крик, либо что-то ещё. Неа испуганно притронулся к его мертвенно-бледному лицу, метнул взгляд на футболку и принялся дрожащими пальцами раздевать слабо сопротивляющегося брата. Только не снова. Нет. Нет. Нетнетнет! Только не снова, пожалуйста! Тёмная кровь текла слабой струёй из пулевого отверстия чуть ниже правого ребра. Следовало действовать быстро. Пули вытаскивать Неа не умел. В больницу звонить было бесполезно — Семья каждые несколько дней проверяла все общественные организации. Кросс. У Кросса есть клиника, где им могут помочь без лишних слов и бумажек. Неа погладил с присвистом дышащего Аллена по мокрой голове и лихорадочно зашептал: — Тише-тише, братец, сейчас всё будет хорошо. Я помогу, обязательно помогу. И помчался к телефону, проклиная себя за то, что оставил его в своей комнате. Кросс не отвечал. Скотина. Скотина! Тики. Тики умел доставать пули. Тики должен был помочь. В гостиную мужчина вернулся почти сразу. Ему нужно было видеть Аллена. Дрожащими пальцами он нашел в недавних вызовах номер друга и, прижав трубку к уху, до крови прикусил губу, с мукой наблюдая за метаморфозами на лице брата. Тот всеми силами, казалось, пытался сдержать крик, но он был подростком. Он был, сука, восемнадцатилетним мальчишкой, и он не заслужил такого. И никакая мразь не посмеет такого сделать с его братом. Гудки растягивались в бесконечность, Неа ждал секунд двадцать или немного больше, но эти секунды показались целой вечностью, и мужчина готов был уже швырнуть телефон в стену, потому друг —лучший друг! — нихрена не отвечал, и сукасукасука это было ужасно, потому что Неа совершенно не знал, что делать, но и оставить брата просто так умирать не мог. Наконец, Тики взял трубку. Заспанный, усталый и совершенно не понимающий, в чем дело, он что-то бурчал себе под нос, но Неа его не слушал. Он боялся, каждую минуту боялся, что скоро будет поздно, что он не успеет сделать хоть что-нибудь, что… Господигосподигосподи.  — Быстро приезжай, Тики! Пожалуйста! Ты мне очень нужен! Аллен… блять, не умею я пули вытаскивать! Микк грязно выругался, прежде чем бросить трубку, даже не сбросив при этом вызов, и Неа послышались грохот и шорох ткани. Минуты растянулись до вечности, а Аллен бледнел и бледнел, дрожал словно осиновый лист, тяжело и прерывисто дышал, будто не в силах сделать глубокий вдох, и Неа чувствовал себя ни на что не способной тряпкой. Прямо как одиннадцать лет назад. Когда Мана умер мгновенно, а Аллен обгорел, переломал почти все кости и чуть ли не ослеп. А Неа ничего не мог сделать. Не мог ни помочь, ни спасти, ни позвать кого-нибудь на помощь. Он ничего не понимал, ничего не мог понять и даже не желал понимать. Потому что буквально мгновение назад Мана пытался поговорить с ним и Аллен заливисто смеялся, а спустя секунду машина взорвалась, и его братья… Неа боялся. И не нашёл ничего лучше, чем притащиться с истекающим кровью Алленом к Кроссу. После этого братишка уже никогда не был прежним. Это Неа повезло. Он почти не пострадал — его сразу же выкинуло в боковое стекло, фактически спасая от огня. У него было лишь несколько переломов, которые в состоянии паники и адреналина не чувствовались, и царапины от битого стекла по всему телу. Но не больше. Неа несказанно повезло. В отличие от Маны, сразу же погибшего — сгоревшего заживо. В отличие от Аллена — получившего уродливые шрамы и неизлечимые для детского разума травмы. И сейчас всё повторялось: неспособный оказать помощь Неа и истекающий кровью братишка. Мужчина кинулся к нему, когда юноша прерывисто застонал, закусив губу и скривив лицо в болезненной гримасе (шрам стянул кожу безобразными складками), и успокаивающе провёл по голове, переворачивая его набок и не переставая шептать что-то глупое и идиотское на ухо. Аллен словно бы даже успокаивался от его слов: тянулся к нему будто в поиске защиты. Впервые за много лет. Впервые с тех нескольких месяцев бессонных ночей, когда мальчика лихорадило и бросало по кровати. Когда он боролся за собственную жизнь и шарил по простыням ладонями, трогательно сжимая пальцы Неа. Тики буквально влетел в квартиру спустя уже минут десять (хотя добираться от его квартиры до Уолкеров было как минимум полчаса), весь запыхавшийся и взволнованный, и без лишних слов оттолкнул Уолкера, раскладывая вновь протестующе задёргавшегося Аллена на полу.  — Тики, аккуратнее… пожалуйста… — Неа чувствовал себя убитым. Совершенно. Аллен дергался у мужчины в руках и смотрел на него абсолютно бешеными глазами, как будто тот был его врагом и собирался его убить. Но Тики ни одного из них совершенно не слушал. Он без лишних сентиментальностей разодрал на Аллене майку и до белизны закусил губу. Потом, отстранившись, резко стащил с себя пальто, засучил рукава и додрал одежду на юноше окончательно. И — обернулся к Неа.  — Помоги мне на диван его посадить. А потом принеси аптечку. Спирт, перекись, бинты… Тащи все что есть, ясно? И пинцет или щипцы какие-нибудь, — на этом он перевел взгляд на дрожащего на полу Аллена и нахмурил брови: — А ты — не отключайся. Не отключайся, сученыш, понял? Неа, наверное, скорее нафантазировал, чем действительно увидел, что брат кивнул. Однако находящийся ближе к юноше Тики кивнул в ответ — и обернулся к Неа. И — хорошенько покрыл его отборным матом.  — Если ты будешь, блять, столбачить тут, ему ни я не помогу, ни больница. Неа слышал его, но не мог сдвинуться с места. Он просто стоял и смотрел, как парализованный или вроде того. Слыша, видя, ощущая — как будто со стороны. Он рвался вперед — но оставался на месте.  — Неа, сука, очнись! Впоследствии Уолкер не знал, что сыграло свою роль — режущее по ушам сквернословие друга (он никогда не слышал, чтобы Тики так много и смачно ругался) или то, что тому надоело ждать, и он, поднявшись, хорошенько заехал ему в челюсть. Но, наверное, больше помогло второе, чем первое, потому что Неа тут же ощутил свое тело вновь — и рванулся на кухню за аптечкой.  — Щипцы прокипяти! И вообще нужно много воды, слышишь? Кипяченой! И много бинтов! А потом пиздуй сюда — будешь держать! — крикнул ему вдогонку Микк, как видно, все-таки самостоятельно решив перетащить Аллена на диван. Руки у Неа тряслись как заведённые, но он нашёл на кухне аптечку, набрал в металлический тазик воды, поставил его на плиту, вытащил щипцы, бросив их на дно, и, захватив антисептик, помчался обратно в гостиную, где Тики, напряжённый и бледный, сердито шипел: —…кто, я спрашиваю? Отвечай, мелкий поганец! Аллен мотнул головой, захлебнувшись слюной, мужчина рассерженно нажал ему на живот, вызвав пронзительный крик, и Неа испуганно бросился к ним. — Т-ты что творишь? — залепетал он, но Тики молча забрал у него антисептик и вернулся к расспросам: — Последний раз спрашиваю, эгоистичная скотина: кто тебя подстрелил, чёрт раздери?! Аллен болезненно скривился и всё-таки выдохнул: — Адам… шавки… Адама… Неа замер, а Микк гневно сжал зубы и зло выплюнул: — Перчатки неси. И обезболивающее — не в таблетках.  — Тики, он же… — совершенно растерянно залепетал Неа, но мужчина его оборвал, просверлив страшным до колик взглядом.  — Неси ебаные перчатки, Неа, — тихо, но очень веско приказал он. — И не забудь про шприц. Когда Тики вколол Аллену дозу ледокаина, и тот перестал так сильно дергаться, Неа ощутил, как его затапливает облегчением. Микк еще не начал ничего делать, но Уолкер был почему-то уверен, что он сможет помочь, и это давало ему возможность идти дальше. Мужчина принес в гостиную щипцы, тазик с водой и марлю (господи, откуда у них в доме марля, он даже о ней не знал, неужели…), и Тики, придирчиво осмотрев дело его рук, коротко кивнул.  — А теперь держи его. Орать он будет долго и много.  — А… — тихо заикнулся Неа, бросая загнанный взгляд на бледного от кровопотери юношу.  — Без ора не выйдет, — отрубил Микк. Уолкер закусил губу, взглянув на крепко сжавшего челюсти и прикрывшего глаза брата, и судорожно вздохнул, прижимая его руки к груди так сильно, как мог. Тики кивнул, быстро натянул перчатки, сосредоточенно промыл рану, протёр кожу антисептиком и глубоко вздохнул, сразу же становясь напряжённо-расслабленным. И — оттянул щипцами края раны, просовывая внутрь спринцовку (которая тоже нашлась в аптечке). Аллен вскрикнул, сильно зажмурившись, и замотал головой, стремясь выбраться из-под чужих рук, но Микк, сердито выматерившись, локтями придавил его колени, и, серьёзно нахмурившись, принялся отсасывать спринцовкой кровь из раны. — Держи, блять, его, Неа, — медленно процедил Тики, осторожно вытащив спринцовку, и просунул в рану палец. Аллена дёрнуло, он заметался, рвано задышал, кусая губы до крови, но не кричал — лишь громко стонал что-то неразборчивое, умоляющее. — Тише-тише, братишка, скоро всё пройдёт, — шептал Уолкер испуганно, сильнее стискивая дёргающегося юношу, в панике наблюдая за мечущимся из стороны в сторону серым взглядом, за синими дрожащими губами, за слипшимися седыми волосами. — Просто потерпи немного, — оробело сипел мужчина, чувствуя себя совершенно бесполезным. — Не больно… — вдруг выдохнул Аллен, смотря прямо в глаза Неа. — Не больно, не больно, небольнонебольнонебольно, — затараторил он, растягивая уголки искусанных губ в кривой улыбке. — Не… волнуйся… в огне… было больнее. Неа зажмурился, будучи просто не в силах смотреть ему в глаза, и замотал головой. Нетнетнетнетнет. Не вспоминай об этом, не вспоминай. — Не вспоминай… Аллен оборвал его тихим смешком.  — Не буду… Мужчина распахнул глаза, всматриваясь в искривленные в призрачной улыбке губы брата, и сам попытался улыбнуться. Хоть как-то… приободрить его, черт возьми. Губы дрожали. Тики не обращал на них никакого внимания. Аллен вскрикнул и снова заметался по дивану (мужчина выругался, что его неправильно усадил), когда он полез пальцами ему в рану, снова до белизны закусывая губу и болезненно сводя на переносице брови, как будто сам чувствовал, что в нем ковыряются. Неа думал, этот ужас никогда не закончится. Он думал — Аллен не выживет, и ему не за что будет бороться. Ему казалось, они оба не переживут эту ночь, потому что один брат на тот свет не уйдет. Тики внезапно повесил голову и задушенно выдал:  — Потерпи еще немного… Пожалуйста… Уолкер не знал, кого мужчина просил об этом из них двоих, но Аллен замер, глядя на него во все глаза (чтопроисходитчтопроисходитчтопроисходит), и больше не дергался. А вместе с ним не смел дернуться и сам Неа. — Вот так, ещё немного, только не буянь, — пробормотал Микк, сконцентрированно облизнув губы, и просунул в рану уже сам пинцет, на что юноша лишь сдавленно вскрикнул, откинув голову, и вновь принялся бормотать себе под нос про то, что ему не больно, что огонь ужаснее, что пуля в животе — это совершенно не страшно, потому что больнее всего всегда в огне. А Неа слушал его и не мог вставить и слова. Не мог даже попросить его перестать вспоминать это. Потому что Аллен криво, болезненно улыбался ему, словно пытаясь приободрить, извиниться и утешить. Когда до ушей мужчины донёсся облегчённый вздох Тики, Уолкер понял, что по его щекам текут слёзы. — Вытащил. Теперь бинты. Где бинты? — сухо пробубнил он, и в этот момент раздался звонок на домашний.  — Сбоку от тебя, — едва слышно произнес Неа осипшим голосом (ему казалось, он кричал, хотя он молчал на самом-то деле все это время, но это…). Он не знал, оставить Аллена и подойти к телефону или плюнуть за звонки и быть с братом. Тики снова все решил за него. Он нашел бинты и, морщась от пронзительного звука, мотнул головой в сторону разрывающегося аппарата.  — Иди. Я теперь сам. Неа бросил на него растерянный взгляд, а потом посмотрел на брата. Аллен едва заметно кивнул, и мужчина, поднявшись (смирившись), на ватных ногах прошествовал к неумолкающему телефону, подхватывая трубку с базы. Звонил Кросс.  — Какого хрена ты меня разбудил среди ночи? — грубовато, в своей манере, поинтересовался он. — Нужна больница… Аллен… он… ему… — язык заплетался, слова путались, но Мариан понял всё и так. Мужчина тяжело вздохнул и коротко бросил: — Понял. Жду вас. Неа судорожно всхлипнул, не зная, как выразить этому пьянице свою благодарность, но Кросс обречённо фыркнул и прикрикнул: — Сопли на кулак и ко мне в больницу, идиот! И повесил трубку. Мариан всегда был таким: грубым, невоспитанным, но ужасно отзывчивым, пусть и опять в этой грубоватой манере. Тот, скорее всего, снова ночевал в своей больнице, слишком ответственный для своего раздолбайского образа, а потому сейчас поторопиться должны были именно они с Тики и Алленом. Неа вбежал в гостиную, когда юношу стало колотить из стороны в сторону, а Микк, беспокойно обтягивая его торс бинтами, кинул в его сторону чуть ли не панический взгляд и сразу же выкрикнул: — Заражение! Или лихорадка! Или ещё что, сука! Уолкер бросился к ним, сжимая холодное лицо брата в ладонях, видя, что тот еле реагирует на происходящее вокруг, как пот каплями течёт по его вискам, и взглянул на белого как полотно Тики. — Грузи его в машину. Мы в больницу. Мужчина на секунду зажмурился, и Неа показалось… показалось, он постарел лет на пять — осунувшийся, бледный, совершенно испуганный. Как он мог быть таким испуганным, если Аллен ему никто?.. Образ исчез, когда мужчина коротко кивнул и поднялся с места, осторожно беря Аллена на руки (как пушинку, черт побери, брат казался таким тонким, как будто… Неа не хотелось об этом думать).  — Ключи в куртке, — рвано буркнул он, двигаясь к прихожей. — Бери — и пулей вниз. В лифте так не поместимся. Неа не надо было приказывать дважды. Где больница Кросса, Тики не знал, а значит, поведет он сам (твою мать, он поведет машину Тики, нонсенс). Уолкер подхватил пальто друга и лихорадочно зашарил по карманам, пока Микк выскользнул на лестничную клетку и вызывал лифт. Вниз они спустились почти одновременно. Машина Тики стояла почти у входа в подъезд, неправильно припаркованная (явно в невообразимой спешке) и оттого только чудом не поврежденная. Неа щелкнул сигнализацией и заскочил на водительское сиденье, тогда как Микк сел в салоне, устроив Аллена у себя на коленях. Пока они ехали, Уолкер до побеления пальцев и боли в костяшках сжимал в руках руль, а Тики… господи, Тики что-то шептал его брату. Втолковывал что-то неразборчивое и непонятное, лихорадочно-просяще-сердитое. Кажется, просил не спать и ругал. Как они доехали до больницы Кросса, Неа не помнил. Помнил только, что уже у входа их ждала целая бригада медиков с носилками и сам Кросс — во главе группы. А еще — Тики придерживал его за плечо, обещая самостоятельно разобраться с мерзавцами. А дальше… он, кажется, отключился.

~*~*~*~

Аллен просыпался долго. Ему казалось, что все кишки у него вывалились наружу, что живот раскурочен по самое не хочу и что его полоскали в огне, как минимум два раза. Веки были такими тяжёлыми, что раскрыть их не представлялось никакой возможности: кажется, сказывалось количество вколотого обезболивающего, которого вкалывать приходилось очень много в силу того, что юношу плохо брала любая анестезия. Память медленно возвращалась: он шёл домой с вечерней смены, никого не трогал, никому не мешал, и внезапно перед ним появился какой-то бугай. О, точно. На него же напали шавки Адама: твердили что-то про то, что должны вернуть в Семью, что сопротивление бесполезно, что лучше просто сдаться. Но Аллен не был с ними согласен. Он вообще с Адамом в большинстве случаев был не согласен, всё больше разочаровываясь в действиях своего детского кумира. Подумать только, а ведь до той чёртовой аварии Уолкер не слезал со старика, буквально фанатея от него. И почему дети так слепы? Почему он был так слеп? Аллен глухо хохотнул, сразу же закашлявшись и испытывая боль в животе, и вспомнил, что заработал пулю от одного из бугаев, когда этим идиотам надоело биться с ним кулаками. Он тогда ещё успел подумать, что всё-таки ужасно ему повезло, что именно этот регион никем не контролируется в силу своей слишком повышенной преступности. Иначе бедные школьники, пытающиеся навести порядок, гибли бы как мухи. Потом Аллен, кажется, всё ещё на адреналине способный сражаться, перерезал им глотки. Прямо так, как учил Неа. Как учил ещё в детстве Адам. Перерезал тем самым отточенным движением, которыми пользоваться совершенно не хотел, но был вынужден. Как же он ненавидел Семью и себя в придачу. Откуда-то со стороны послышались приглушённые ругательства. Тики. Тики, который спас его. Тики, который был такой… такой… такой… другой, чёрт подери. Который ругал его, который кричал на него, который шептал ему, который просил его… Который, сука, спас его. Разве именно так должны были вести себя шпионы? Разве именно так должен был вести себя Тики? Почему же тогда вёл себя, чёрт раздери, именно так?! Так, словно и не был шпионом. Так, словно и правда беспокоился. Аллен прислушался. Ругался за стеной всё-таки Тики. Слышно было только его голос, из чего юноша заключил, что говорил Микк по телефону, и поэтому понять, в чем дело, становилось только сложнее. Впрочем, на логическое мышление Аллен даже в самых аховых ситуациях никогда не жаловался.  — …меня наблюдать! Нахрена было засылать посторонних?! Уолкер стиснул зубы, на момент чувствуя разочарование — Тики ругался и беспокоился, но был, как видно, все равно шпионом.  — Ну конечно! Вернуть хотели! Он чуть у меня на руках не помер, вы как себе вообще его возвращение представляете?! На катафалке?! Ругался Тики долго и сочно, то ли пребывая в состоянии шока (господи, он из него в домашних условиях пулю вытащил — откуда ему вообще было известно, как это делать?!), то ли просто окончательно отпустив тормоза, потому что такого потока сквернословия Аллен от него не слышал прежде и за все время их знакомства. Юноша уже хотел попытаться сесть на кровати и позвать мужчину в палату только ради того, чтобы прекратить эти ругательства, но тут Микк сам внезапно замолк. Молчал мужчина долго, и Аллену казалось, он в состоянии различить даже сухой едва слышный смешок, который тот издал спустя только минуты три, в течение которых старик (а кто еще это мог быть?) читал ему проповедь. За смешком последовало короткое:  — Ну уж нет. И — снова молчание, на этот раз где-то всего лишь секунд на десять.  — Нет, больше я на вас не работаю. И никого убеждать и убирать я не буду, — короткая пауза. — Да подавитесь своими деньгами, я себе уже давно на безбедную старость и без вас заработал. И снова — тишина. Отказал. Отказал Адаму. Аллен до крови прикусил изнутри щеку и постарался дышать ровнее, потому что сердце частило, и на подсоединенном аппарате это тотчас же отразилось. Но дышать ровнее не получалось. Именно поэтому где-то минутой позже дверь в палату едва слышно скрипнула и открылась. Уолкер тут же закрыл глаза. — Редиска, живой? — устало поинтересовался Тики, но юноша ничего не ответил, слушая, как мужчина садится на стул с длинным выдохом. — Можешь не притворяться, мелкий, я вижу, что ты не спишь, — утомлённо проговорил он, и Аллен медленно приоткрыл один глаз, смотря из-под ресниц на его измождённую фигуру. — И как часто за тобой так шавки старика гоняются? — бесцветно спросил Микк, и Уолкеру захотелось спрятаться за белым одеялом. И тут он почувствовал, что левая рука ничем не прикрыта. Его уродливая левая рука. Паника накрыла с головой. Аллен задрожал всем телом, вызвав непонимающее хмыканье Тики, и попытался заставить себя успокоиться, но ни черта не получилось, потому что ему казалось, что его рука вся вновь в огне, что её пронзают десятки стёкол и железок, что кожа обугливается и горит, и ему внезапно захотелось закричать, захотелось сжаться и исчезнуть, чтобы и боль — нестерпимая, ужасная — тоже исчезла. Приборы оглушительно запищали. Аллену стало нечем дышать — горло сдавило страхом и подступающей истерикой. Ему казалось, что его левая рука вновь жарится в огне, и он неспособен ничего с этим поделать. Вдруг Уолкера посадили, поддерживая за спину, и насильно заставили выпить какую-то таблетку. — Ну, редиска, не вороти нос, — раздражённо проговорил Тики, и юноша сфокусировал испуганный взгляд на его взволнованном лице. Почему он волнуется? За какого-то уродца вроде Аллена? Юноша проглотил таблетку, и мужчина, удовлетворённо кивнув, толкнул его обратно на кровать, сильно надавливая на грудь. — А теперь успокойся. Меня предупреждал Кросс, что такое может случиться, но вот уж не думал, что ты настолько паникёр.  — Это… — Аллен выдохнул и запнулся. Тики смотрел на него пронзительно и неотрывно, как будто искал что-то в его лице. Или — кого-то?..  — Паническая атака, я знаю, — едва слышно отозвался мужчина, откидываясь на спинку стула и отводя взгляд. Теперь он смотрел в потолок, и Аллен мог беспрепятственно его изучать. Раньше он не слишком-то присматривался к Тики, но, как видно, время все же пришло. Потому что Аллен должен был наконец понять, что тот из себя представляет и стоит ли ему доверять. И что делать. И как себя вести. И как быть с Алисой. Однако Микк его взгляд словно бы кожей чувствовал — он не выдержал, по ощущениям Уолкера, и трех минут молчания.  — Спрашивай, — голос у него был сухой и хриплый — в общем, немудрено для человека, который только что орал матом на весь коридор. Но на самом деле… Тики выглядел очень усталым — как будто не спал всю ночь, и это было, в общем, тоже не удивительно, потому что Аллен ввалился домой за полночь, а Микк… приехал он очень скоро.  — О… о чем? — как только мужчина снова перевел на него пронзительный взгляд, Аллен стушевался и еще сильнее захотел зарыться под одеяло. Рука… без перчатки… Вот черт. Он ощущал себя каким-то иррационально беззащитным.  — Ну есть же у тебя вопросы, — вздохнул в ответ Микк. — Спрашивай, я отвечу. Мне надоело в прятки с тобой играть. Неа тебя сберечь хотел, а так нихрена и не сберег. Впрочем, как и ты его, — здесь он помедлил. — И его нервные клетки… Это была словно пощёчина. Вряд ли Тики вообще думал оскорблять его, но всё равно именно оскорблением это и было. Потому что всё, о чём мог думать Аллен, — это безопасность брата. Как юноша может защитить его. Как может спасти его. Спрятать его. Облегчить его и так паршивую жизнь. А тут этот бабник внезапно говорит ему, что… Уолкер не сберёг того, кого пообещал защищать с самого начала. Дал звонкую пощёчину, от которой захотелось, чёрт раздери, позорно разреветься. Руку вновь стало охватывать огнём. Аллен остервенело накрыл её одеялом и глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться. Ему всего лишь казалось — никакого огня не было. Была лишь одна уродливая, покрытая огромным алым ожогом и множеством кривых шрамов и рубцов рука. И — психологическая травма, от которой постоянно казалось, что голую кожу пожирало пламя. Кажется, Тики заставил его выпить успокоительное, которое несколько лет назад выписал Аллену Кросс, когда оказалось, что предыдущее перестало действовать так, как было необходимо. — Где Неа? — сухо спросил он, уставившись в окно. Не желая смотреть, какие любопытные взгляды кидает Микк на его руку. — В соседней комнате спит. Слишком переволновался, — легко ответил мужчина. — А с кем ты разговаривал? — вопрос вырвался сам собой, и Аллен даже сначала не обратил внимания на то, что только что спросил, пока Тики также невозмутимо не ответил: — С Адамом. Аллен ощутил себя каким-то словно заледеневшим тут же. Он понимал, что так оно, скорее всего, и было — что говорил Тики с Адамом, но одно дело считать так, а другое — услышать собственными ушами.  — Так… это все-таки он тебя посылал, верно? — собственный голос показался юноше каким-то… слишком безжизненным. Тики смотрел по-прежнему совершенно устало. Настолько, пожалуй, что Аллену стало даже немного стыдно. Тот явно не спал всю ночь (потому что за окном уже рассвело), и все это время наверняка провел в дикой нервотрепке, заботясь сначала о нем, а потом и о Неа. Брат стопроцентно истерил и не хотел отходить от его постели, вот Кросс его снотворным и накачал, иначе хрен бы он, а не спал.  — Да, — теперь тон у Микка был какой-то отсутствующий. Как будто мужчина приготовился к тому, что сейчас Аллен вытянет из него всю грязь, а потом этой грязью же его и польет. — Я искал вас три года, на четвертый нашел и решил подружиться с Неа, чтобы не особенно напрягаться. Результат налицо, — здесь Тики все-таки дернул в усмешке уголком губ, и Аллен не впервые признал, насколько же мужчина самокритичен.  — Почему ты… — голос дрогнул, едва не сорвавшись, но Аллен заставил его звучать ровнее. — Почему отказался?.. Адам же теперь тебя…  — Да ничего он мне не сделает, — сердито поморщился Тики. — Шерил уже сворачивает бизнес и переправляет его в Германию. Роад вот решила уехать вместе с Вайзли, а тот хочет год доучиться в киотском университете… Но это не так уж и страшно.  — Но почему? — настойчиво повторил Аллен. Тики закрывался своей семьей как щитом, и юноша вполне его понимал, потому что… сложно искренне говорить с человеком, который считал тебя подлецом и лжецом все это время. Но ему было важно знать.  — Потому что Неа — мой друг. Уолкер насморочно вздохнул, желая просто провалиться. От стыда. От осознания. От… понимания. Тики и правда дорожил Неа. Не играл. Не лицемерил. Не обманывал, а дружил с ним. По-настоящему. Давал брату то, чего сам Аллен дать не мог, — поддержку и опору. Юноша глухо хохотнул, чувствуя, как смех отдаётся болью в животе, и неожиданно для самого себя выдохнул: — Спасибо, что дружишь с ним. Слова вылетели совершенно легко, спокойно, словно так и нужно было. Потому что сам Уолкер не мог открыться Неа. Не мог улыбаться ему, не мог хлопать по плечу, не мог выслушивать его проблемы, не мог просто сидеть с ним и смотреть вместе фильмы. И когда Аллен об этом задумывался, это его убивало. И именно поэтому слова вылетели так непосредственно. Чего Аллен не ожидал, так это того, что Тики протянет руку и зароется пальцами в его волосы. Потреплет немного, отвесит щелбан — какой-то совсем свойский, беззлобный и не больной — и снова откинется на спинку своего стула.  — Это хорошо, что вы друг у друга есть, Малыш, — внезапно произнес он, и Аллен вздрогнул. Потому что обычно так Микк звал его лишь в разговорах с Неа, за глаза, но никогда — напрямую. — То, что есть я, — усмехнулся мужчина, — это тоже неплохо. Но меня мало, понимаешь? И вам с Неа… поговорить бы. Много и долго говорить. Потому что иначе… нормальной жизни у вас не будет.  — Ну так живем же, — нехотя буркнул в ответ юноша, отчего-то совершенно сбитый с толку, растерянный… и смущенный.  — Н-да, ну конечно… — шумно вздохнул Тики. — Ладно, — он поднялся и качнул головой. — Воспринимай это как дружеский совет, хотя… я же не друг тебе, это верно. — Вот-вот, так что вали отсюда, — пробубнил Аллен ужасно сконфуженно и подумал, что, вообще-то, должен бы и поблагодарить мужчину за своё спасение. Он вздохнул, закусив губу, и начал: — Слушай, я… это… — Не трудись, редиска, — беззлобно усмехнулся Микк. — Спасибо на хлеб не намажешь, а желаемого, — тут он как-то горестно хохотнул, — ты мне дать не сможешь. Так что, — мужчина пронзительно взглянул на опешившего Уолкера, — не благодари. Хотя, подожди, — закатил он глаза с таким выражением, словно только что вспомнил что-то очень важное. — Как выглядели те шавки, что тебя подстрелили? Это он так намекал на то, что ему известно про салочки со шпионами на протяжении последнего года? — А что, и их снимешь? — фыркнул он, пытаясь не обращать внимания на слова про желаемое. Про Алису? — А вообще, не трудись, — передразнил мужчину Аллен, мгновение злорадно любуясь удивлением на его лице, и невозмутимо выдохнул, смотря в окно: — Я их сам прирезал.  — Как кур? — с той же беззлобной издевкой выдал Тики, останавливаясь у двери и скрещивая на груди руки.  — Представь себе… — буркнул в ответ юноша, чувствуя, как щеки заливает краска. Он не знал, плакать ему или смеяться, потому что именно на курах Адам, а потом и Неа учили его перерезать глотку. Но вообще-то Тики отменно отвлекал от проблем насущных, просто напитывая этим пресловутым смущением. И когда Аллен начал при нем смущаться? Может, это из-за руки все?.. Из-за этой чертовой руки и из-за чертова старикана, точно.  — Что ж, — вздохнул Микк. — Тогда шеф-повар из тебя отменный, снимаю шляпу. Хотя бы ради этого и стоило тебя спасти. На этом мужчина вышел за дверь, даже не удосужившись попрощаться и оставляя Аллена в гордом одиночестве. Юноша убито вздохнул, по-прежнему чувствуя этот отвратительный жар на щеках (и как это можно было вообще терпеть), и откинулся на подушку. Слова Тики о брате не оставляли. Может, им и правда наконец-то стоит поговорить?