Только сегодня ночью

      Мы ещё не прошли в своём путешествии и половины дистриктов, а меня уже тошнит от карусели однотипных событий. Раннее пробуждение, наведение лоска, полёт, церемонии приветствия, фуршет, сон. Конечно, это не навсегда, всего лишь две недели, и от меня наконец-то отстанут. Но мне всё чаще кажется, что эта круговерть никогда не закончится.       Шестой дистрикт. Для Капитолия — это транспорт. Для меня — морфлингисты. Точнее морфлингистка. Мужчину я не особо запомнила, он погиб ещё у Рога изобилия. А вот умирающую женщину, пожертвовавшую собой ради Пита, я никогда не забуду.       После очередной приветственной церемонии мы проводим открытие нового завода. Здесь будут производить автобусы, которые позволят людям свободно перемещаться между дистриктами. Первые маршруты нового транспорта были пущены несколько месяцев назад, но только недавно зашуганные изоляцией и запретами люди наконец осознали, что могут свободно ездить по территории страны.       Мне не особо хочется есть, поэтому я сбегаю с фуршета. Ещё утром я попросила Эффи узнать, похоронили ли спасительницу Пита в родном дистрикте или её тело не успели доставить сюда.       — И куда намылилась? — резко окликает меня Хеймитч.       — На могилу морфлингистки.       Женщину всё-таки похоронили здесь, на скромном кладбище в поле возле дистрикта. У неё не было родственников, могила неухоженная. Простое надгробие из серого камня, на котором выбиты имя и даты рождения и смерти. Оказывается, её звали Даймё Кёсслер. Чуть младше моей матери.       — Зачем ты сюда пришла? — Хеймитч осторожно сжимает мою ладонь.       — Не знаю.       — Правда не знаешь? — с сомнением уточняет Эбернетти.       Его не провести. Сжимаю в кармане жемчужину, которую мне подарил Пит. Я берегла её, как память о наших счастливых моментах, которые мы вырывали у судьбы, несмотря на творящийся вокруг нас хаос. Этот перламутровый шарик внушал мне надежду, что когда-то всё наладится, Пит выздоровеет, и мы сможем начать с начала.       Но теперь я больше не могу цепляться за прошлое и тащить за собой Пита.       Достаю из кармана комбинезона жемчужину и показываю её Хеймитчу:       — Глупо себя чувствую. Я же всегда была против этих пафосных жестов и символов. А тут вдруг захотелось… Я больше не могу хранить это. Пит подарил.       — И ты решила оставить её здесь? — Хеймитч кивает на могилу.       — Да. Жалко выкидывать, а отдать кому-то… Кому? А она спасла Пита. Только здесь всё так запущено       — Давай немного приберёмся, — Хеймитч вырывает сорняк с могилы. — А на будущее… я поговорю с мэром. Она ведь тоже героиня восстания, некрасиво, что могилу забросили.       В горле у меня встаёт ком, и я едва сдерживаю слёзы. Тоже начинаю выдёргивать сорняки и ловлю на себе взгляды телохранителей. Они подходят ближе и предлагают помощь. Вместе мы довольно быстро очищаем могилу. Когда охранники отходят в сторону, чтобы унести мусор, я руками выкапываю небольшую ямку возле надгробия и кладу туда жемчужину.       — Хочешь сказать, что похоронила любовь к Питу? — непривычно серьёзно спрашивает Хеймитч.       Пожимаю плечами в ответ:       — Не знаю. Просто почему-то захотелось сделать это.       — Хорошо, солнышко, — Хеймитч подходит ко мне вплотную, проводит ладонями по моим рукам. — Чем бы дитя ни тешилось.       Усмехаюсь и прижимаюсь щекой к его груди. Один из телохранителей тактично покашливает, намекая нам, что пора прекращать нежности и возвращаться к остальным.       Фуршет почти закончился, так что вскоре нас отвозят к месту ночлега — новой гостинице, построенной для рабочих. Когда мне показывают мой номер и спрашивают, нужно ли что-то ещё, я прошу бумагу и ручку. Эффи вопросительно смотрит на Хеймитча, тот разводит руками, показывая, что сам не в курсе моих планов.       Мне дают несколько листков желтоватой бумаги и ручку. Несколько минут я просто сижу за небольшим письменным столом, не решаясь написать ни слова. Это глупо. Так же глупо, как «похороны» жемчужины на могиле морфлингистки. Но что-то словно растёт в моей груди и пытается вырваться наружу. И кажется, чтобы избавиться от этого чувства, я должна написать письмо.       Хеймитч заходит в мою комнату без стука. Я не отрываюсь от письма, и он встаёт за моей спиной, заглядывая через плечо.       — Я не разрешала.       — А я не спрашивал разрешения. Солнышко, — он сжимает моё плечо, — ты уверена, что это нужно? Не руби с плеча.       — Что это значит? Думаешь, у нас с тобой всё скоро закончится, а я всё-таки буду вместе с Питом?       Некоторое время Хеймитч молча сжимает мои плечи, а потом отходит и садится на кровать.       — Чёрт с тобой, солнышко. Но не лучше ли при личной встрече?       — За это время он как раз привыкнет. А пока он этого не знает, я… — не знаю, как назвать свои чувства.       — Чувствуешь себя предательницей? Изменщицей?       — Как ты проницателен, — рычу я сквозь зубы, дописывая письмо.       — Значит, ты очистишь совесть, а пареньку предоставишь мучиться с этим в одиночестве.       — Моё присутствие ему совсем не поможет. Нам с ним вообще лучше не пересекаться. Может, после всей этой канители с годовщиной мы с тобой могли бы куда-то переехать?       Слишком смело, но что уже терять?       Хеймитч задумчиво хмурит лоб.       — И куда бы ты хотела уехать?       — Можно в Четвёртый. Там море, красиво.       — Хорошо, мы об этом подумаем. Ты закончила с письмом?       Киваю и складываю лист вчетверо. Отдаю письмо охраннику, дежурящему в коридоре и возвращаюсь к Хеймитчу.       — Сказал, что отдаст на отправку. Как думаешь, можно им верить?       Хеймитч пожимает плечами:       — Чёрт их знает. В принципе, если не отправят, я буду только рад.       — Ты опять?       — Молчу-молчу, — Хеймитч поднимает руки. — Во всяком случае, они его прочитают и будут совсем не рады.       — В конце концов, какое им дело до моей личной жизни? — сажусь на кровать рядом с Хеймитчем и прижимаюсь к его плечу.       — Люди всегда уверены, что лучше знают, как надо жить другим, — он ложится на спину и тянет меня за собой.       — Мы же от этого и хотели уйти, затевая Революцию.       — От этого не уйти, тогда нужно полностью уничтожить людей.       — Ты, вроде, должен меня успокаивать, а не давить таким негативом.       — Я? Должен? Не помню, когда на это подписался, — усмехается Хеймитч. — Но ладно, я постараюсь.       Меня накрывает волна спокойствия и удовлетворения. Я порвала с прошлым, я рядом с Хеймитчем. Теперь всё будет хорошо.       Если бы я только знала тогда, что натворила этим письмом…