Только сегодня ночью

      У Плутарха глаза лезут на лоб:       — Ты считаешь?..       — Гейла назначили заместителем комиссара по безопасности, — прерывает его Пэйлор. — Он участвовал в организации торжеств, но перед самым туром ушёл в отпуск. Сказал, что его угнетает этот праздник.       — Вы выяснили, как Пит попал в Седьмой? — пытаюсь сосредоточиться, чтобы не дать волю эмоциям.       — Он, конечно, не говорит, но недалеко от дистрикта вечером видели планолёт. Не все они на учёте государства, некоторые разбивались во время войны, и люди прятали их, чинили. Теперь подрабатывают такими незаконными перевозками. Думаю, порасспросив людей в Двенадцатом, можно выяснить, кто это мог быть.       Я знаю, что Пит общался с одним техническим умельцем в Двенадцатом. Иногда его протез сбоил, а он не хотел каждый раз вызывать врача из Капитолия. Но выдавать многодетного отца, который всеми возможными способами содержит свою семью, я не могу. Возможно, его и так вычислят, но без меня. Виноват-то не он, а Гейл. Но его даже задержать не за что. Пересказал «старому другу» сплетню и «поболтал» с соратницей по Революции. Сделал всё чужими руками. Только вот…       — А Джоанна с какого бока в этой истории? Ей-то это зачем?       — Узнаем, когда поймаем её.       Я лично сильно сомневаюсь, что Мейсон соблаговолит нам всё объяснить.       — Китнисс, неужели Гейл способен натравить на тебя Пита? — сочувственно спрашивает Президент.       Я нервно щёлкаю пальцами:       — Из-за болезни Пита он думал, что рано или поздно мы будем вместе. Гейл забрасывал меня письмами и звонил. Несколько раз прилетал в Двенадцатый и пытался встретиться со мной. Его чувство всё больше напоминало одержимость, и мне пришлось жёстко с ним поговорить. После того телефонного разговора он полгода не давал о себе знать, и я подумала, что всё закончилось.       — Мы усилим меры безопасности с учётом новых обстоятельств, — медленно произносит Пэйлор. — И я уверена, что нам нужно прекратить тур по дистриктам.       — Это будет фатальной ошибкой, Президент! –возмущается Плутарх. — Вложены огромные средства. Если вся подготовка закончится ничем, это ещё больше подорвёт дух людей. К тому же… — Плутарх замялся. — Судя по всему, у этого нападения личные мотивы, это не бунт против Правительства.       — Я и так ответственна за смерть многих, — Пэйлор говорит размеренно и спокойно, но я вижу, каких усилий ей стоит сдержаться.       — В таком случае мне больше нечего делать на своём посту, — взмахивает руками Плутарх.       Я вижу, как все вокруг меня растерянны. И мне жутко стыдно, что из-за меня срывается вся их работа. И если всё это правда затеял Гейл, вдруг он не остановится? Тогда нам с Хеймитчем лучше быть рядом с охранниками (пусть и не идеальными) и медиками. Мне страшно, и я не знаю, как поступить. Какое из двух зол — меньшее?       — Давайте посетим Восьмой и там обдумаем, стоит ли прерывать тур? Пэйлор удивлена моим предложением, но, видимо, и ей сложно сейчас принять кардинальное решение.       — Только Хеймитч полетит с нами, я должна быть рядом с ним.       — Конечно, — кивает Пэйлор. — Иди спать, а я пока узнаю, кто ещё из охранников водил дружбу с Гейлом. Надо подстраховаться.       Мне очень хочется вернуться к Хеймитчу, быть рядом с ним хоть скрючившись в кресле, но я не должна ему мешать. Сегодня мне предстоит заново учиться засыпать самой. Надо сказать, получается это из рук вон плохо. Остаток ночи я мечусь в кровати, с трудом засыпая и тут же просыпаясь от кошмаров с участием Пита и Гейла. С утра Октавия сочувствует мне, замазывая мои синяки под глазами и облачая в жемчужно-голубой шёлковый комбинезон.       Подходя к планолёту, я вижу, как к нему на инвалидном кресле подвозят Хеймитча. Бегу к нему и обнимаю, не обращая внимания на его недовольную физиономию.       — Сделали из меня инвалида какого-то, — бурчит Хеймитч. — Я бы и сам мог дойти.       — Могли бы, — соглашается невозмутимая медсестра. — Но растратили бы на это все силы. А чем больше Вы их сбережёте, тем быстрее восстановитесь.       Хеймитч уже готов сказать что-то, но я слегка сжимаю его плечо:       — И правда, не бурчи. Я вообще-то так за тебя боялась.       — Да что мне сделается, заживёт, как на собаке, — но за его напускной невозмутимостью я вижу что-то вроде смущения. Словно Хеймитч не до конца может поверить, что кто-то может за него беспокоиться.       Я целую его в лоб, чем «добиваю» окончательно. Он даже не успевает на меня разозлиться, потому что его быстро загружают в планолёт.       Сегодня Хеймитч не может сопровождать меня на мероприятиях и ждёт в палате новопостроенной больницы, поэтому праздник в Восьмом кажется мне особенно долгим. Но Пэйлор пытается поддерживать меня, к тому же для неё это особенный дистрикт — её родина. Жители очень горды, что именно их соотечественница стала новым президентом и что она не поддержала идею Койн о новых Голодных играх. Мы открываем новый госпиталь на месте того, что разбомбили в войну. Жители Восьмого вызывают во мне огромное уважение. Они одни из первых подняли восстание, продолжали сопротивляться несмотря на кровавое подавление бунта, они отчаянно боролись, были настоящими бойцами и заново отстроили полуразрушенный дистрикт.       Я долго общаюсь с теми, кто хочет поговорить со мной, сказать спасибо или пожаловаться на что-то. Вряд ли лично я могу кому-то помочь, но они рады просто увидеть меня вблизи. Уже затемно я иду в палату к Хеймитчу. Тот выглядит бледным и недовольным:       — Держат меня тут, как калеку!       — Вам сделали переливание, надо было отдохнуть, — медсестра поражает своим спокойствием, учитывая, что Хеймитч наверняка возмущался целый день.       — Можете оставить нас наедине? Ему ведь больше не нужно медицинское наблюдение?       — В принципе, да, — по медсестре видно, что она рада передать капризного больного в другие руки. — Но я буду поблизости, если что.       Едва медсестра скрывается за дверью, я бросаюсь обнимать Хеймитча. Стараюсь быть аккуратной, но эмоции сильнее меня, так что я наверняка причиняю ему боль. Как обычно. А Хеймитч не показывает этого. Как всегда.       — Что там с расследованием? Мне ничего толком не говорят.       Не знаю, почему Президент и Плутарх не хотят, чтобы Хеймитч знал о расследовании. Да меня это и не особо волнует, поэтому я рассказываю всё, что знаю. Хеймитч не особо удивлён. Скорее, даже разочарован.       — А я ведь надеялся, что, если Пит не выздоровеет, вы с Гейлом всё-таки помиритесь.       — Ты серьёзно?!       — А что? Я же не думал, что у нас с тобой что-то будет.       От того, чтобы толкнуть Хеймитча, меня удерживает только боязнь за его здоровье. Он усмехается, видя мои сжатые кулаки, и слегка приобнимает:       — Не кипятись, солнышко. Они ведь действительно подходили тебе лучше.       — Чем это? — раздражённо стряхиваю его руку с плеча, но он снова обнимает меня, ещё крепче.       — С Гейлом вы вместе охотились, у вас много общего.       — Но он всегда был мне как брат. Да и Пит… Я была так сильно обязана ему, что уже не понятно было: это привязанность или благодарность. Он ведь постоянно спасал меня…       Я замолкаю, осознавая, что точно так же можно сказать про Хеймитча. Сколько раз он меня спасал? Лез вон из кожи, чтобы заполучить мне спонсоров. Умудрялся без слов давать подсказки на Арене. Бросался наперерез миротворцам, когда я защищала Гейла у позорного столба. Даже в пылу Революции он заботился о том, чтобы сберечь мою голову. Но почему-то с ним я была уверена, что это настоящее чувство, а не разросшаяся благодарность.       — Не смущайся, солнышко, — Хеймитч словно читает мои мысли. — Я знаю, что ты не испытывала ко мне такой благодарности, как к Питу. Да и не за что. Я вытащил тебя из огня и бросил в полымя.       Раньше я и сама думала, что Хеймитч, как и все, просто использовал меня в качестве живого символа Революции. Но теперь я понимаю больше, чем пару лет назад. Хеймитч знал, что Сноу не простит нам с Питом самовольства. Так что без Революции не могла бы выжить и я сама.       Удивительно, каким разным предстал Хеймитч в мою несчастливую Жатву и сейчас. Забулдыга, который может только пить и которому на всех плевать, и тот, кому я могу доверить свою жизнь.       — Ты спасал меня. Не так, как Пит. По-своему. И спас.       — Но что тебе пришлось пережить…       — И неизвестно, что бы мне ещё пришлось пережить, если бы режим Сноу не рухнул.       — Да, это был тот ещё гавнюк, — со злостью выплёвывает Хеймитч. — Должен тебе признаться, моя приверженность Революции была не только из-за заботы о народе Панема. Большей частью это была кровная месть.       Я толком не знаю, что произошло с Хеймитчем на Играх и после них. Знаю только, что его родные погибли из-за того, что он использовал защитное поле Арены для победы. Пошёл против системы, как и я.       — Расскажи о своих Играх.       — Не сегодня, солнышко.       — А когда?       — Не знаю, — страдальчески вздыхает Хеймитч. — Когда эта чёртова кровь приживётся во мне.       Я натянуто улыбаюсь и целую его в пересохшие губы. Понимаю, что это будет тяжёлый рассказ. Но мне надо знать, что довело Хеймитча до пьянства и жизни отшельника.