Песнь ищущего.

В город мы пробрались, я зря волновался и это было не сложно. С времен что я тут был народ стал жаднее чем осмотрительнее и об этом нет смысла повествовать. А мой воскресший Артано - измученный и едва узнаваемый упорно как и всегда тянулся к жизни. По всей видимости он почти не видел, вроде слышал но не всегда, его кожа сухая и тонкая легко ранилась от тугих бинтов или жесткой ткани и мне приходилось часто проверять перевязки. Чтоб восстанавливать его тело я применял все свои знания и готовил мази и снадобья, которыми пропитывал ткань бинтов.. как он для меня когда-то. Вообще меня,не покидала мысль что я,возвращаю ему долги за всю возню с моими ранами за сотни лет... и как бы я не старался этот долг я не верну полностью. Мы обустроились в комнатушке нижнего яруса города, я нашел себе приличную работу сначала сторожем, после помогал аптекарю - по началу мой воинственный вид помогал отгонять проходимцев и недовольных клиентов, а потом хозяин заметил что мне понятны все наречия какие он только мог показать, да и отваров я знал куда больше. Старик бесился с того что 'юнец' сведущь поболее его, но из-за очевидной выгоды держал при себе. Кроме денег, а иногда и вместо них, я просил трав и минералов для своего больного друга. Аптекарь каждый раз хмуро предлагал свою помощь и каждый раз предупреждал о вреде самолечения, но я всегда вежливо отказывал и мы оба знали что я справлюсь лучше. Из лавки я приходил поздно и несчастный Майрон беспомощно дожидался меня. Обычно пока я отсутствовал он дремал. Это был неглубокий тревожный сон. Его ресницы подрагивали, пальцы сжимали покрывало или мою руку, когда я поспевал к нему на выручку. По ночам, когда мы проводили время вместе - я менял бинты и кормил его... точнее поил, мыл и менял белье. Мне было спокойно но и грустно, было и радостно что я с ним и чувство бесконечной нежности переполняло меня, которое я мог выразить в незамысловатой заботе, и тут же я думал какого ему в плену своего немощного уродливого тела и я проклинал свой эгоизм. Мы не говорили, он принимал все молча и отстранено. Неизвестно понимал он что с ним или же делал просто то что от него хотели. Иногда я даже жалел что вернул его - в невидящих мутных глазах не было ничего кроме наверно страдания. Как то под утро, когда мы вместе засыпали и я уложив его худое тельце к себе на грудь чтобы греть, он вполне осознанно обнял меня и уткнулся носом в шею. Все во мне тогда замерло и скрутило невыносимой болью и трепетом, потому что это был тот самый Майрон которого я помнил. На глаза навернулись слезы и я целовал его лоб и темечко. А потом, как то утром, во время завтрака （Майрон без аппетита, но упорно по мере своих малых сил пил бульон из чашки в моих руках）в перерыв он зашевелил губами, не смотря правда на меня, только в пустоту перед собой. Я сразу же метнулся как можно ближе чтоб разобрать что он пытается сказать и разобрал едва слышное 'Зачем？' - это слово резануло меня по сердцу как воплощение всех моих страхов. Забыв обо всем я припал к его рукам губами, но он не оттолкнул меня, а напротив успокаивающе погладил пальцами по щеке. Тогда я мягко привлек его к себе оторвав от подушки, и мягко признался ему что люблю его и что он самое дорогое для меня в мире. Он кажется кивнул и обмяк навалившись на плече. Потом он иногда говорил но в основном односложно, едва слышно и кажется только о том что происходило в данный момент, то ли память к нему не вернулась вместе с телом либо он считал что все кроме выживания не имеет смысла. Когда у меня были свободные минутки я читал ему что-нибудь, больше развлекая чем пытаясь вернуть память. Кажется ему нравилось, он закрывал глаза и слушал пока не засыпал. Иногда я рисковал воспроизводил по памяти на разных наречиях баллады и рассказы из нашей прошлой жизни. Реакция была та же. Кажется ему нравилось слушать мой голос и тогда я перешел на тихое баюкающее пение. Раньше бы пара нот любой такой песни исцелили бы его, но сейчас я едва мог надеяться что песни хотя бы его успокаивают.