Жизнь ломает сильных...

Жизнь — бесценный дар. И как бы тяжело не было за него стоит бороться.

Битва за битвой, сражение за сражением, победа за победой… Именно такими были дни будущего правителя Асгарда. Если бы только врагами были темные эльфы, это можно было бы действительно принять как достижение, но нет. К сожалению, это были не эльфы, а лишь разбойники, воры и убийцы, пришедшие из самых удаленных и самых заброшенных уголков вселенной. Мародеры, которые пользовались творящимся в мире хаосом для набегов на более мелкие поселения исключительно ради наживы. Их не интересовала ни политика миров, ни запреты, выдвинутые каждым из них. «Мелкое „зло“, подливающее масло в общий котел, — именно так смотрел на проблему общий совет Асгарда. — Мы не можем распустить армию только потому, что действия от основной угрозы не поступают. Враг затаился, но не отступил. Мы не можем так рисковать!» Именно поэтому для разрешения таких ситуаций Всеотец отправлял Тора, трех воинов и от пяти до десяти эйнхериев, которые в последующем переправляли через Биврёст нарушителей в темницу Асгарда. Победы действительно поднимали дух народа, но не вселяли в них уверенность в завтрашнем дне. Это Тор понял после того, как отстоял осаду мародеров на дальнем рубеже Ванахейма. Враг сдался почти без боя. И, казалось бы, дело сделано, но в воздухе витало беспокойство. — Не понимаю, — негодовал Вольштагг, опуская оружие, — чем они недовольны? Мы же вроде одержали победу, разве нет? — Для них ты ужравшийся волосатый мужик с секирой в руках. Один лишь твой вид не вызывает у них чувства надежности и защищенности, — ответила Сиф, плавно засовывая меч в ножны. — Ну-у —у, — протянул воин, — для этого у нас есть ты, верно? — Не забывай, друг мой, что Ванахейм чаще других миров подвергается нападениям, — размышлял Фандрал, почесывая бороду и смотря на уходящих людей, — они знают, чем сулит им жизнь в мире, где звездный металл ценится выше всякой жизни. А ты что думаешь, Тор? — Нам пора, — ответил Тор. Кивнув Огуну, он отвел того в сторону, минуя удивленные лица остальных друзей. — Ну что, куда теперь махнем? — поинтересовался друг, воодушевленно смотря на родные края. Последующего ответа он явно не ожидал услышать. — Думаю, что тебе стоит остаться, — спокойно ответил Тор, опуская взгляд и тут же возводя его к небу. Он не хотел, чтобы его настроение было так очевидно. — Огун, пойми меня правильно. Мир в девяти мирах невозможен, пока угроза темных эльфов все еще очевидна для жителей этих земель и многих других. Оставайся здесь, со своим народом. Их дух сломлен, они морально истощены. Им требуется твое участие. Асгард может подождать. — Ты говоришь мне это как друг или как будущий царь? — Как тот, кому небезразлично их будущее, — Тор указал взглядом на дорогу, по которой уходили люди. — Значит в тебе говорит царь, друг мой, — Огун похлопал друга по плечу. — Но я тебя понимаю. Благодарю за оказанную возможность вновь побывать дома. — Ты заслужил это, — закончил Тор и, когда друг покинул его, он обратился к небу. Радуга вспышкой исказила голубой небосвод, знаменуя то, что на сегодня битва закончена. Асгард все так же был сердцем всех девяти миров. Место, где обитала древняя магия. Край великих воинов и валькирий. Чертог, где мифы и легенды были ничем иным, как историей — достоверной, правдивой и реальной. И каждый, кто верил, становился её частью. Встреча с отцом показалась Тору обыденным делом, так же, как и пиршество в окружении друзей. Передышка, пусть и небольшая, действительно помогала восполнить силы, но никак не расслабляла разум. Вертя кубок в руках, Тор краем уха слушал рассказы Вольштагга, пусть и приукрашенные, но все же веселящие публику. Все его мысли были заняты чередой образов, то и дело появляющихся на зеркальной глади напитка. Образ любимой женщины сменяется ликом обеспокоенной матери, после всплывает сосредоточенное лицо отца, смирившийся со своей участью Огун, лица друзей, узнавших о том, что одного из них больше не будет рядом… Он не хотел, чтобы так вышло, но знал, что это будет наилучшим решением в сложившейся ситуации. Он мог хоть тысячу раз говорить народу Ванахейма, что никакой угрозы нет, и те склонят перед ним головы, соглашаясь, ибо он — будущий царь, но этого будет недостаточно для их веры. У Огуна шансов здесь больше, куда больше чем у него. Овации и ликование стихли, настало время более спокойного пиршества. Время для разговоров в более узком кругу. Еще раз посмотрев на пустующее место за столом, Тор попытался отбросить свои сомнения хотя бы до следующего дня. Улыбки с лиц друзей сразу спали и сменились знакомым ему напряжением. Пусть алкоголь и притуплял разум сидящих, но это позволяло Тору услышать их истинное мнение без дани уважения его статусу. Будущее, которые ему приписывали, случится лишь в будущем. Сейчас же было важно только настоящее, в котором ничто не отличало его от остальных товарищей по оружию. Подобные вечера заканчивались всегда одинаково — усталые и расслабленные, все расходились, кто куда, до следующего утра. Но не в этот раз. — Скажи, Тор, все настолько плохо? — вопрос прозвучал так, будто Фандрал его давно держал в себе, но по наступившей тишине Тор понял, что этот вопрос давно беспокоил не только его одного. — О чем ты? — спросил Тор, хотя, на самом деле, он просто собирался с мыслями для удовлетворяющего всех ответа. Фандрал оглядел всех сидящих за столом и, будто получив в одобрение невидимый кивок каждого, продолжил: — Будем честны друг с другом. Ты который вечер сам не свой, а сегодня эта история с Огуном и… В общем, мы не знаем, к чему готовиться, и уж, тем более, не знаем, как тебе помочь. Может расскажешь нам, каков план, или… Даже не знаю, что угодно, только не молчи. Сиф, видя, как друг теряется в словах, подхватила инициативу: — Наша сила была всегда в том, что мы никогда ничего не скрывали друг от друга. Ну почти ничего, — на щеках у валькирии появился едва заметный румянец. — А учитывая сегодняшний день и это твое неожиданное решение оставить Огуна в Ванахейме… Тор, наконец, собрался с мыслями и мягко перебил Сиф. — Я понял. Вы обеспокоены тем, что один из нас остался. Но смею вас заверить, что это решение было принято не потому что все «плохо». Для ваннов в последнее время было слишком много неприятных событий. Спокойствие в эти земли придет быстрее, если кто-то ежедневно будет заверять их в том, что опасаться нечего. — Закончив, Тор чуть тише добавил: — Любому из вас они бы поверили больше, чем мне, а Огуну уж тем более. — Тебя беспокоит то, что они не видят в тебе приемника твоего отца? — крякнул Вольштагг, облокотившись на спинку стула. — Или я чего-то недопонял? — Меня беспокоит то, что темные эльфы до сих пор не предпринимали никаких действий, — выпалил на одном дыхании Тор, громко поставив кубок на стол. — Бездействие беспокоит меня больше, чем ежели они бы нападали напрямую. Еще отец что-то недоговаривает. Каждый день будто чего-то ждет. От меня все будто ждут правильных решений, а я ничего не могу предпринять потому, что общая картина открыта мне меньше, чем на половину. Наступившая тишина, казалось, длилась целую вечность и длилась бы дальше, если бы её не нарушил Фандрал, который на сей раз прежде, чем заговорить, просто обвел всех присутствующих взглядом. — Ты знаешь, что бы помогло открыть её тебе полностью. Тор сразу вспомнил один из вариантов, который предложил ему не только Фандрал, но и многие остальные, включая ближних советников самого Всеотца и общий совет Асгарда. — Я не буду пытать собственного брата! — прогремел он, стукнув по столу кулаком. — Об этом не может быть и речи! — Но посуди сам, — осторожно продолжил Фандрал, — он долгое время был частью армии Малекита, и кто, как не он, может хоть что-то знать об их возможностях, тактике, замыслах и… — Нет! — последовал грозный ответ, после которого все обсуждения на эту тему были заведомо закрыты. Нахмурившись, Фандрал бросил взгляд на Сиф, которая тут же взяла эстафету на себя. — Тор, ты слышал, какие слухи ходят среди стражи подземных камер? — молчание говорило всем о том, что все, в том числе и сам Тор, знали, о чем идет разговор, поэтому валькирия продолжила. — Говорят, что Локи медленно, но верно сходит с ума. Некоторые уже боятся даже близко подходить к его камере. Подумай, если так пойдет и дальше, то сказать ему будет нам уже нечего, и… Тор вновь не дослушал до конца, вернее, он не пожелал слушать. — Его ум в полном порядке! — Откуда тебе знать? — спросил Вольштагг. — Когда ты в последний раз навещал его? На этот раз Тор смолчал. Его взгляд вновь устремился на кубок. — Мне не нужно навещать его, чтобы понять, что это не сумасшествие, — от напряжения, царившего в зале, он вновь начал вертеть кубок в ладони. — Это не сумасшествие и не помешательство. Это сказывается постоянное пребывание в четырех стенах, и только. Последние слова Тор произнес размыто, но старался придать своему голосу больше жесткости. Он наделся, что научился у брата врать убедительно. Тишина уже решила за него, да и за всех сидящих за столом, что разговор окончен. Позже, во время прогулки при свете луны, ноги сами привели Тора к радужному мосту, где Страж верой и правдой исполнял свой долг. Беспрерывно наблюдать за мирами, видеть их все одновременно и знать о них все. Не это ли самая могущественная сила во Вселенной? Так что же удерживает стража ею воспользоваться? Долг? Клятва? Данное когда-то давно обещание? Тор начал размышлять об этом после предательства брата, но так и не нашёл ни одного вразумительного ответа ни на один свой вопрос. — Опаздываешь, — на весь зал прогремел Страж, не отрывая своего взгляда от темного горизонта. — Веселье в сто крат тяжелее чем битва, друг мой. Ты знал, что я приду? — ухмыльнувшись, поинтересовался Тор, хотя уже знал ответ. — Как вчера и позавчера. — Как наши звезды, Хеймдалл? Сияют так же, как и до этого? — Боюсь, мой принц, говоря о звездах, мы будем иметь ввиду разные понятия. Мои звезды танцуют на черном шелке вселенной, рисуя созвездия, твоя же звезда сияет ярче, словно маяк, призывает тебя ответить тем же. — Как она? — Тоскует и ждет тебя. Тор невольно улыбнулся. Ему было приятно, что даже несмотря на почти ежедневные битвы, а после полные непонимания вечера, кто-то в другом мире ждал его. — Почему ты не отправишься к ней? — добавил Страж, опираясь на рукоять воткнутого в пьедестал меча. — Потому что будущего царя всех миров не может интересовать лишь один, потому что все миры в его глазах должны быть… — Равноправны, — закончил Страж, и уголки его губ чуть приподнялись. — Верно, — улыбнулся Тор. — В устах отца любое слово становится наставлением, но почему-то соглашаясь с ним, я чувствую, что не заслужил его одобрения. — Преимуществом каждого из ушедших царей была их индивидуальность. Всеотец лишь пытается проявить и твою. Тор нахмурился. Уж больно внутри его разъедал вопрос, вынашиваемый не один день и не одну ночь. — Хеймдалл, думаешь, отец говорит мне все? — Что-то поселило в твои мысли смуту, мой принц? — голос стража вновь стал суровым и металлическим. — Каждый раз, стоит мне зайти в разговоре о возможной войне с темными эльфами, как отец замолкает и будто прогоняет меня, сбегает от ответа, — на одном дыхании произнес Тор и почувствовал, как задыхается. Уж больно сильно на него давила поднятая тема. — Война не самая приятная тема для любого царя. — Я знаю, но даже разговор о том, как её избежать для него будто бы под запретом. Чего он ждет, Хеймдалл? Страж молчал. Тор даже чувствовал, как от того идет волна напряжения. — Только Всеотец даст ответы на все твои вопросы и, если он на них не отвечает, значит еще не пришло время. — И ты туда же! — прогремел Тор. Ком застыл у него в горле. Ему хотелось кричать и бить по стенам. Колотить все подряд. Ярость, вызванная тайнами, в которые его не хотят посвящать! Но любое проявление столь разрушительных эмоций не улучшит ситуации. Будущий царь должен быть наделен безмерным терпением. Не это ли ему говорил отец? Страж так же ощущал буйство эмоций в будущем царе. И чтобы ослабить их, он решил сменить тему. — Рассказывал ли я тебе о таком явлении, как «схождение миров»? Если верить моему взору, то именно сейчас твоя смертная занимается его изучением… Готэм-сити, особняк Уэйнов, 11:50 am. — Мистер Уэйн… Мистер Уэйн? Брюс попытался сглотнуть, но во рту было настолько сухо, что язык неприятно потерся о нёбо. — Слава богу вы живы, а то я уж подумал, что остался без работы. Стук ботинок о деревянный пол, позвякивание фарфора, лежащего на передвигающемся столике, а после стук ложки о стенки чашки, даже бульканье сахара, падающего в чай… Все эти звуки словно усилились во множество раз и теперь блуждали где-то в голове, вызывая невыносимую боль. — Альфред, — простонал Брюс, отворачиваясь на другой бок, — оставь меня… — Я всего лишь хотел, чтобы вы развеялись, отвлеклись от всяких мыслей, отдохнули… — Поверь, я делал для этого все. Разве не так выглядят люди, пытающиеся делать все то, что ты только что перечислил? Дворецкий тяжело вздохнул и начал снимать с хозяина ботинки. — Боюсь нет, сэр. Ваш отдых как-то больше смахивает на последнюю стадию алкоголизма. — О-о-о, Альфред, — вновь простонал Брюс, убирая ноги подальше от рук дворецкого, — оставь это. Мне они еще пригодятся. — Вы намереваетесь куда-то уйти? — Туда же, откуда пришел… - и, будто очнувшись, Уэйн заговорил вновь, поднимая руку с поднятым верх указательным пальцем. — Как думаешь, у меня хватит денег на то, чтобы выкупить бар на нижней стрит? Весьма приятное место… Именно в этот момент дворецкий заметил на белом лацкане рубашки красные пятна крови. Надавив на плечо ни о чем не подозревающего хозяина, Альфред развернул того на спину и увидел запекшуюся струйку крови. Она шла из носа и терялась где-то в темной поросли усов. Брюс всеми силами старался не смотреть на него, отводя взгляд в сторону. — Вы вновь это сделали? — Сделал что? — устало прохрипел Уэйн. Он рывком потянулся к бутылке воды, стоящей так же на передвижном столике. — Дали себя побить, — процедил Альфред. — И почему ты так уверен, что я не сопротивлялся? — Потому, что тогда тем, кто это сделал, явно бы не поздоровилось. Да и мистер Армани был бы счастлив, зная, что его рубашки не окроплены вашей кровью. Брюс зажмурился. Пока тот пил, Альфред, вновь отстукивая каблуками по полу и гремя дверями, решил пойти за аптечкой. — И почему двери в каждой комнате должны быть закрыты? — прошептал он, проводя рукой по лицу. Его пальцы остановились на заросшем волосами подбородке. — Надо бы побриться… В кусочке зеркала, что служило декором стен, он мельком увидел свое отражение, после он перевел взгляд на задернутое темными шторами окно. Оно было открыто. Ветер отбрасывал тяжелую материю в сторону, пропуская солнечный свет. Брюс откинулся обратно на диванную подушку и вытянув ноги на подлокотник, наблюдал за этим обычным явлением. Долго. Очень долго. Пока глаза вновь не закрылись, и его не поглотил сон. И после он помнил, что во сне ему снилась девушка с размытыми чертами лица в платье цвета серебра, расшитом замысловатыми узорами… Pov Локи. Сны — это иллюзии, воображаемые сознанием и теряющиеся в проблесках рассвета. Они играют с тобой, завлекая в водоворот страха, желаний и полной безнадежности, открывают пути с заведомо ложной целью, за достижение которой ты отдаешь все, без остатка. Игра, в которой невозможно выиграть, игра, которую невозможно обмануть. Она показывает то, чего ты больше всего желаешь, при этом делая тебя безоружным, обнажая душу, пробивая все воздвигнутые невидимые барьеры. И когда ты уже находишься на грани полного беспамятства, когда ты уже не ты, а кто-то другой, тот, кем ты хотел, чтобы тебя видели, она безжалостно отпускает тебя в реальность, в которой ты остаешься один на один со своим наваждением. — Что-то тяготит тебя? — на плечо легла тонкая женская ладонь. В воздухе начинал витать знакомый аромат белых цветов. Её аромат. Или мне лишь казалось… Сразу возникло желание перехватить ладонь, чтобы убедиться в реальности происходящего, но пальцы коснулись лишь собственного плеча. Ожидаемо, но все же… — Ты — сон или созданная мною иллюзия? — мой голос был хриплым, почти лишенным звука. Она улыбнулась. Я не видел это, но я знал это, воображал, а значит так оно и было. Я хотел, чтобы было так. — А есть разница? — её голос казался чем-то неземным, чем-то отдаленным, блуждающим. — Зачем ты пришла? — резко бросил я. Желание обернуться боролось с желанием закрыть глаза и исчезнуть. Всегда мечтал о силе перемещения в пространстве. — А где же мне еще быть? В груди блаженно разлилось тепло, которое тут же исчезло, едва стоило на мгновение ухватиться за реальность. — Там, где после смерти обитают души обычных людей. Кажется, в Мидгарде это место называется раем. — Думаешь я заслужила рай? — её голос поутих, словно сам вопрос хотел поскорее исчезнуть, раствориться в тяготящей тишине, что царила в темнице до её прихода. — Больше, чем кто-либо другой. — Но мое место здесь… Рядом с тобой. — Не играй со мной! Ты лишь плод моей фантазии и только. — Верно, — протянула она, вставая предо мной. Я увидел её. Серые глаза в обрамлении черных ресниц блуждали по моему лицу. Её рука потянулась ко мне, и я почти почувствовал, как кончики её пальцев коснулись моей щеки, — но я плод твоей самой желанной фантазии. Я — то, чего ты хочешь сейчас. — Будто что-то уловив, в ее глазах промелькнула грусть. Она продолжила, опустившись на колени и переходя на шепот: — Локи, мне так жаль… — Довольно! — даже срываясь почти на крик мой голос дрогнул. — Ты говоришь лишь то, что я хочу услышать! Тебе жаль? Жаль меня или жаль себя? Она молчала. Говорили лишь её глаза. Ее рука соскользнула и опустилась на мое колено. Я пожалел, что сорвался, но был так зол на то, что создал сам, что сдерживаться просто не было сил, да и желания тоже. Может именно ради этой извращенной разрядки я подсознательно и создавал подобные иллюзии. Чтобы выговориться? Перевести скопившуюся за год ярость на кого-то другого? — Уходи, — пробормотал я, отвернувшись в другую сторону. Это все, что я мог сделать, чтобы отгородиться от видений, иллюзий, фантазий, мыслей… от её голоса, её неживого взгляда, от прикосновений, которые было невозможно почувствовать. — Просто оставь, слышишь? Мысленно я пытался исполнить собственную просьбу, заострив внимание на давно прочитанной стопке книг, заботливо принесенных матерью, на вазе со свежими фруктами, на изумрудной бутылке красного вина, допитой почти до конца. На чем угодно, лишь бы привнести в мысли пустоту. Помогло? — Слышу, но не могу уйти, оставив тебя одного, — шелестя подолом серебряного платья, того самого, в котором она была здесь в одном из первых вечеров, и вытянув руки, она согнула их, чтобы после водрузить на мои колени. Ее голова опустилась следом. Не помогло. А жаль… Правда? Ты действительно в это веришь? Да. Неужели? Именно так. Врешь сам себе? Возможно. Не возможно, а так оно и есть. И что с того? Будто мне есть еще чем заняться в заточении. Подумать только, тебя сделала слабым женщина, смертная женщина… Ты так слаб и жалок… Я видел каждый завиток её волос. Они волнами опускались с её головы мне на колено, а после, будто обвивая его, спускались ниже. Почти черные в тени и отливающие медью в ярком свете. Я мог вообразить, какие они на ощупь, мог представить, как она отзывается на мое прикосновение, как ее волосы овивают мою ладонь… Но рука вновь прошла сквозь. Видимо, сил хватало лишь на основную иллюзию. Да, это была именно иллюзия, ведь во сне, я бы непременно коснулся их, может, даже ощутил их мягкость. — Можешь, — прохрипел я, убирая дрожащую ладонь на подлокотник. — М-м-м, — протянула она лениво, едва подняв голову. — Ты что-то сказал? — Можешь, — повторил я громче и четче. — Ты уже сделала это. — Сделала что? — Оставила меня, — я резко встал, проходя сквозь её силуэт. Пол и стены камеры закружились перед глазами. Видимо, сказывалось выпитое ранее вино, много вина. — Тогда ты должна была уйти в безопасное место, а вместо этого ты… Она следила за каждым моим шагом, за каждым движением, словно изучала, наблюдала откуда-то издалека. На секунду мне показалось, что её образ начал меняться. И вот, снова… Её лицо застыло в предсмертной маске, глаза, мокрые от слез, широко распахнуты, губы чуть приоткрыты, нежная кожа покрыта грязью и кровью. — Локи, мне очень жаль… — Хватит! — прокричал я, рывком преодолевая расстояние между нами. Наклонившись и оказавшись прямо рядом с её лицом, принявшим нормальную форму, я прошипел: — Тебе на самом деле не жаль. Это все твоя жертвенность ради мира во всем мире. Что ты, что Тор, что ваши эти Мстители… Вас превозносят как героев за то, что вы жертвенны по отношению к тем, кто слабее вас, но вы не замечаете грань, когда помощь превращается в ежедневное обязательство. И слабые так и остаются слабыми, ленивыми существами, без желания спасти самих себя. Они начинают требовать, осуждать, решать за вас, манипулировать вами в то время, как вы рискуете жизнью ради них. Стоит ли оно того? Вновь молчание. Серые глаза смотрят на меня не отпуская, не давая отвести взгляд. — Те смертные, стоили они твоей жизни? Она помедлила с ответом, покусывая нижнюю губу. Откуда я помню эту деталь, что смог воссоздать её так четко? — Выбирая между этими людьми, — неуверенно начала она, — и мной, кого бы ты выбрал? — Ты знаешь ответ, — хрипота вновь вернулась, как только я придвинулся чуть ближе, вставая на колени. О боги, я действительно так жалок… Она вновь улыбнулась, взглядом лаская мое лицо. — Тогда на свой вопрос ты тоже уже знаешь ответ, — ее губы холодом отозвались на моих губах, и стоило мне только потянуться к ней, как силуэт растворился в моих протянутых руках. Так заканчивался каждый наш диалог. Раз за разом, день за днем, на протяжении всего года я то прогонял её образ, то, наоборот, взывал к нему, и каждый раз она уходила в тот момент, когда я уже не хотел её отпускать. Жестока, она была так жестока… — Проклятье! — предметы скудного интерьера взмыли в воздух и ударились о стены. Я вновь был без сил. Её образ опустошал меня. Он дарил мне покой и забирал его, едва у меня кончалась плата за эту роскошь, подаренную моим собственным сознанием. Я не сразу почувствовал чье-то присутствие. Вновь видение? Или я достиг порога сна? Солнце вновь уступило место ночи? — Сын Мой… Голос матери застиг меня врасплох. Будто меня застали за чем-то запретным и незаконным. Может, так оно и было.