It takes two to tango

      Марко никогда не снились сны. Он считал, что это к лучшему. В отличие от Давида, ему не приходилось вскакивать среди ночи в холодном поту после очередного кошмара, или с утра рассказывать, какой же чудесный пригрезился сон. Марко всегда спал крепко и всегда на животе, чуть оттопырив округлую задницу и положив под подбородок руки. Иначе отдыхать не получалось. Иногда Давид смеялся и говорил, что даже прелюдий не требуется. Подкрадывайся и трахай на здоровье. По мнению Марко, звучало оскорбительно. Но кто он такой, чтобы предъявлять претензии человеку, который вытащил его за уши из уныния и грусти. Да и трахаться с собственным «мужем» ему чертовски нравилось. Только иногда, когда разморенный Давид спешно вставал с кровати и несся в душ, оставалась пустота, гнетущая и тяжелая, словно кто-то невидимый погружал окружающее пространство в вакуум и темноту. ***       Мама всегда рассказывала, как любила его отца. Как скучала по нему и тяжело переживала отсутствие этого сурового, судя по фотографии, мужчины в своей жизни. Марко его не помнил. Поэтому со снимка, с клочка гладкой бумаги, на него смотрел совершенно незнакомый человек, который оставил после себя только фамилию в свидетельстве о рождении. Было не досуг узнавать, жив ли этот статный испанец, где живет и чем занимается. Хотелось только, чтобы мать реже расстраивалась и плакала, теребя дрожащими пальцами выцветшую фотокарочку. Но он не знал, как это сделать.       Он был похож на него. На Фабио Рикардо Солераса. Ему достались те же черные, словно смоль волосы, чуть смуглая кожа, прямой нос и полная нижняя губа. Глаза же были мамины. И за это Марко благодарил Бога. Миндалевидные, мягкого медового оттенка, с темными ресницами, теплые и чуть насмешливые. И все-таки, родившись в Петербурге, он был здесь чужаком. Бастардом. Бабушка, пропитанная советскими идеалами, воспитанная в строгой профессорской семье, ласково называла Марко «приблядком», проклиная тот день, когда отпустила мать на практику в Москву. Она вернулась с разбитым сердцем и уже заметным животом. Куда делся обрюхативший ее парень, мать не сказала. Похоронила в себе, так сказать. Сын и не спрашивал.       В двадцать Марко Солерас стал Марком Кургановым. Бабушка к тому времени умерла и не могла воспрепятствовать осквернению их славной фамилии, а матери было все равно. Нельзя сказать, что она не заботилась о сыне, но любви и нежности не проявляла. Будто рядом с ней жил домашний питомец, но не кошка или собака, а скажем, черепаха, или аквариумная рыбка. Живет себе, копошится, не требователен в уходе, не мешает, кушает нечасто, гадит незаметно. Молодому человеку, в сущности, привыкшему с малолетства к самостоятельности и одиночеству, не была нужна эта худенькая, среднего роста женщина, с потускневшими глазами, не был нужен незнакомец с фото, не были нужны друзья. Он даже фамилию поменял просто, чтобы не выделяться, затеряться в городе на Неве среди Ивановых, Сальниковых, Борисовых и прочих, далеких от иностранной интервенции фамилий.       К тому времени, он уже давно занимался танцами. Он сделал их своей стихией, своим миром, своей жизнью. Все началось с «Fly me to the moon» Синатры и закончилось «Lidertango» Астора Пьяцоллы.       Когда Марко впервые зашел в танцевальную школу, вывеска которой терялась среди пестрого великолепия Невского проспекта, он не знал, что останется в ней навсегда. Рассматривая просторный зал, залитый светом, тренирующиеся пары, наблюдавших за этим зрителей, сидящих на почти ссохшихся деревянных стульях, музыкальный проигрыватель, обволакивающий пространство мелодиями, от которых сжимается сердце, мальчик понял, где его место. - Хочешь записаться? – к Марко подошла симпатичная девчонка в длинном голубом платье на бретельках, держа покачивающиеся в руке туфли на небольшом каблучке. – Леонид Витальевич как раз собирался открывать набор. Он, конечно, дышит на ладан, но готовит лучших в мире танцоров. Ну, взять меня, например.       Девочка улыбнулась обворожительно и самодовольно, но глаза были добрыми и любопытными. Она отбросила туфли, присела на стул рядом с обалдевшим от внезапности знакомства Марко, протянула изящную ладошку и спросила: - Я Ирма, - голос звучал, как ручеек, - а тебя как зовут? Наверняка, как-нибудь необычно. Ты так интересно выглядишь. - Я Марк, - он пожал ладошку с на удивление длинными пальчиками, - Марк Курганов. - Это замечательно. А теперь садись и смотри, Марк Курганов. Ты пришел туда, куда нужно.       Затихли голоса. Свет сузился до середины зала, выхватывая из мрака две тесно сплетенные фигуры. Мужчина в алой рубашке держал в объятиях девушку, одетую в черное короткое платье. Глаза ее были закрыты, голова чуть повернута в сторону и откинута, словно после пощечины. Левая нога, затянутая в шелк, отведена назад. Мужчина почти целовал ее шею, склонившись к нежной коже, вдыхая аромат. И тут грянул гром. Всего лишь музыка, поразившая Марко Солераса до глубины души. Что-то родное, обжигающее чудилось ему в этом ритме, в тех движениях, что захватили взгляды публики, в тех взглядах, что кидали партнеры друг на друга. Он надвигался. Она уступала. Он уходил. Она возвращала. Она предала. Он не простил.       Это длилось лишь несколько минут, но Марко знал, что никогда более не сотрется этот танец из его памяти. Ирма смотрела на него заинтересованно, изучала, как изучают что-то новое, ранее невиданное. И то, как загорелись глаза этого смуглого мальчика, подсказало опытной девчушке, что он нашел то, что искал. - Ну, как тебе? – Ирма уже знала ответ. Танцоры, тяжело дыша, поклонились и под аплодисменты снова вошли во мрак зала, теряясь из вида. - Это самое завораживающее зрелище из всех, которые я когда-либо видел, - врать Марко не умел, да и не смог бы. Его открытый в изумлении рот говорил за него. - Погоди, сейчас будет квикстеп, - сказала девушка, надевая туфли и поправляя прическу. – Сейчас устроим шоу.       Они действительно устроили шоу. Ирма и ее брат Давид. Не танцевали, а порхали о залу, заигрывали друг с другом и с толпой. Познакомили его позже с Леонидом Витальевичем. Стали друзьями. Помогали и подсказывали, когда ноги не слушались, а голова отказывалась запоминать движения. Заражали стойкостью и терпением.       Пока однажды зимой он не нашел мать, повесившуюся на собственных колготках в ванной комнате, и четко не уяснил, что человек не может быть счастлив. В этом самом счастье всегда найдется прореха, дыра, куда будут по капле стекать боль, обида, неудовлетворенность и гнилые воспоминания. Марко плакал. Долго. Навзрыд. Не из-за матери, из-за ситуации в целом. Ему было не стыдно думать, что она подложила ему настоящую свинью этим поступком. И только потом, позвонив Ирме, срывая голос, снимая тело, он ужаснулся. Понял, о чем думал, что за неблагодарные мыслишки плодились в его мозгу, и вновь зарыдал, но уже от осознания потери единственного родного человека.       Не свихнуться помогала работа и танцы. Ирма опекала Марко, словно птенца неоперившегося. Помогала с похоронами и никогда-никогда не оставляла одного.       Он ни разу не был на кладбище с похорон матери. Убеждал себя, что ему плевать. Они не были никогда близки. На самом деле, ему было чертовски страшно даже взглянуть на эту могильную плиту. Серую, холодную, с выгравированными инициалами.       Со временем все смазалось, истрепалось, потерялось в памяти. Марко всегда жил с ощущением, что подглядывает за жизнью других, наблюдает из-за угла, неприметно, настороженно. Ему казалось, что это ощущение с ним насовсем.       Его первым любовным опытом стала Ирма. Родная, теплая, знакомая. Ее он не боялся. Ей мог довериться. На утро не было никакой неловкости, недосказанности. Была только нежность и все та же забота. И Марко решил оставить в секрете, что кончая, представлял Давида.       Ирма вышла замуж и развелась, снова вышла замуж и снова развелась, на третий раз решила поберечь беднягу и ограничилась только совместным проживанием. Иногда она смотрела на брата и лучшего друга, задаваясь вопросом, когда закончатся их обоюдные брачные пляски вокруг друг друга. ***       Их первый секс был скомканным, быстрым, но совершенно точно горячим. Хватаясь друг за друга руками, впиваясь пальцами в кожу, впечатываясь друг в друга, они пытались наверстать упущенное время. Река, сдерживаемая годами, вышла из берегов. Затопила все, что было до этого момента.       Они целовались, словно умалишенные, кусались, царапались, боролись за лидерство. Были счастливы. Ирма тоже была за них счастлива. Пока не стала замечать, что страсть, разгорающаяся в пламя, готова спалить все к чертям собачьим.       Чувство собственности всегда было обострено в Давиде. Он был несдержан в словах, действиях, эмоциях. Он поглощал все, к чему прикасался, будто черная дыра, всасывал чужие энергию, индивидуальность, независимость. С ним было тяжело жить. Еще тяжелее с ним было работать. - Да что с тобой такое? – кричал учитель, чуть ли не хватая за грудки своего лучшего ученика. – Ты должен учить его, а не подминать под себя! Он не женщина! Где твоя щедрость, Давид, черт возьми?! Терпение! Взаимное уважение и терпение. - Возможно, танго не мой танец, - промямлил Марко, смахивая со лба пот. Он ничего не чувствовал, танцуя со своим любовником. Это пугало. - Возможно, с тобой танцует не тот, - устало пробормотал Леонид Витальевич и покинул тренировку. Ирма уже который раз замечала разочарование в его глазах, но ничего не могла сделать. - Давид, давай оставим танго. Ты все равно танцуешь его с Ирмой, а я с Лилей, - неудовлетворенность в голосе звенела, как струна. - Да. В конце концов, это танец страсти между женщиной и мужчиной. А из нас получаются плохие дамы. ***       Прошло пятнадцать с лишним лет, а Марко так и не смог выйти из-за угла, перестать поглядывать. Он старался. Жил, зная, что Давид спит с молоденькими учениками, не гнушается ночных клубов, но ведь все это было естественным. Они были вместе так долго, что пропитались друг другом, насытились сполна, а теперь только старались не превратить маленький костер их любви в тлеющие угли. А может, старался только Давид. - Ты знаешь, как я тебя люблю? – периодически после очередной страстной ночи вопрошал Давид. -Полагаю, очень сильно, - лениво отвечал Марко, поворачиваясь лицом к любовнику. - Я тебя никому не отдам, - лицо мужчины становилось серьезным, почти жестоким. - Я ни к кому и не собираюсь, - чуть улыбаясь, говорил испанец и придвигался ближе.       Курганов уже долгое время размышлял над тем, во что превратились их отношения. В привычку? В скучный семейный быт? В зависимость? И что делать, если кроме секса ничего нет?       Давид любил его все эти годы. Это Марко точно знал. Только вот любовь претерпевала метаморфозы. Она видоизменялась под действием тех или иных обстоятельств, влиянием времени, людей, которые появлялись и исчезали из их жизни.       А любил ли вообще он Давида? Безусловно. Иначе, давно бы ушел. Марко был честен с окружающими, но быстро полюбил обманывать себя. Был поражен этим и смирился, приняв за еще один этап личностного становления.       Собираясь на занятия, он отдаленно чувствовал, что грядет буря. Только вот надеялся, что его она не заденет. *** - Марко! Марко! – Олеся шла вприпрыжку, таща за собой донельзя растерянного мужчину. В них угадывалось сходство: черты лица, цвет глаз, профиль. Только вот мужчина был слишком серьезным. Складку меж бровей можно было видеть за километры, настолько она была глубокая. - Красавица, привет! – традиционный поцелуй в щеку, с тех пор как полгода назад он познакомился с ней в парке, был приятен обоим. Ей он расширил круг общения. Им она заполнила свой досуг. - Марко, это мой брат, Шурик, - мужчина зыркнул недружелюбно, заставив Курганова усомниться в собственном обаянии. Вроде бы он не успел сделать ничего плохого. – Он из Москвы приехал. Вернулся на Родину, блудный сын. - Леська! – угрожающе начал «Шурик». - Александр, стало быть? Очень приятно, я – Марк, - протянутую для пожатия руку проигнорировали. - Так Марк или МаркО? – поинтересовался брат Олеси.       Женщина уловила стремительно поднимающуюся бровь танцора. О, эта бровь! Когда она поднималась, обязательно происходил скандал, извергались вулканы, сходили лавины и таяли ледники. - Марк. Марко я только для друзей, - отбрил, как ему показалось, наглеца испанец. - Красавица моя, прошу на танцпол. Сегодня румба! Помнишь движения? - Конечно! Я мужа замучила дома, - засмеялась Леся, проигнорировав тяжелый вздох Баженова. Ему ли не помнить жалкие потуги Рауля освоить этот «танец страсти». Весь дом слышал его стоны и пыхтение. – Сашка, садись тут и смотри на меня, умничку! - Да-да, ради твоих танцулек и пришел, - проворчал Баженов, замечая, как резко остановился этот самый Марко и, натянувшись словно тетива лука, произнес, сверкая потемневшими глазами: - Танцульки, Александр, у вас в Москве. Беспорядочное, безвкусное дергание под какофонию звуков. А здесь, искусство, выражение чувств. Вам это, видимо, чуждо.       Баженов мог поклясться, что замерз. Его прямо заморозило от ледяного тона испанца. Но он подумал, что Леська стоит того, чтобы потерпеть этого подозрительного хмыря какое-то время. За секунду до начала музыки, Марко бросил последний, свой фирменный, испепеляющий взгляд на Сашу, который ответил усмешкой, и прикрыл глаза, отдаваясь во власть ритма.       «Боже, дай мне терпения» - подумали оба.