Мозаика

      Щекотно…       Гребешки волн касаются ступней, а Киллиан то и дело закусывает губу, чтобы не хихикнуть, и чуть сильнее вдавливает крюк в мокрый песок.       У них с Эммой негласный спор: кто дольше выдержит нежную ласку волн, кто сумеет не одёрнуть ноги и… не расхохотаться.       Краем глаза Киллиан улавливает движение: Эмма приподнимается на локтях, при этом продолжая их игру — не отодвигаясь от кромки воды. Он поворачивает голову и вмиг забывает о волнах, о дискомфорте, о промокшей рубашке и песке в волосах. Весь мир вокруг тускнеет. Снова. Даже полуденное солнце над головой кажется ложным, ведь настоящее — рядом — улыбается самой искренней улыбкой. Её глаза лучатся любовью, мудростью, надеждой и колоссальной верой в победу добра.       — Может, согласишься на ничью? – мягко спрашивает Эмма.       Киллиан, скопировав её движение, тоже приподнимается и, вытащив крюк из песка, лениво отвечает:       — Конечно, любовь моя. Как пожелаешь. – Но позу на всякий случай не меняет, подмигивает, попутно отмечая, что на лице Эммы нет привычных признаков упрямства – ни поджатых губ, ни льда в глубине зеленых глаз.       Странно…       Она беззаботно смеется, и Киллиану кажется, что этот звук можно слушать вечно. Можно до конца времен любоваться ею, впитывать исходящий от неё свет. Он не до конца верит в реальность такой Эммы – совершенно чистой, будто необремененной предательствами, будто позабывшей ад и тьму. А в следующее мгновение, словно вторя его мыслям, изображение начинает распадаться. Там, где всего минуту назад была Эмма, появляется огненно-белый шар. Он зависает на короткий миг, на тот самый, в который сердце Киллиана перестаёт биться, и взмывает ввысь, растворяясь в ясном августовском небе.       Киллиан рывком встаёт, ловкими движениями расправляет закатанные до колен брюки, натягивает носки и обувается. Кровь в его жилах холодеет, несмотря на жару, и он молится всем известным богам, чтобы его предположение оказалось ложным. Пусть лучше это будет его миражом, галлюцинацией, видением, чем правдой…       Он спешит. Несется знакомой дорогой к её дому и почти не удивляется, когда на стук никто не отвечает. Киллиан помнит, что Эмма зачастила к Хопперу, желая то ли разобраться в себе, то ли избавиться от ноши Спасителя. До сегодняшнего дня всё было хорошо – ведь Сверчок знает своё дело.       Было…       Киллиан, охваченный желанием поскорее её найти, игнорирует заинтересованные взгляды встречающихся на пути горожан. Кажется, его мозг перестаёт работать рационально: вместо того, чтобы расспросить, не видел ли кто-то Эмму, он мрачно им кивает и ускоряет шаг.       Эмма стоит, опершись на дверцу «жука», и задумчиво перебирает сплетенные нити и подвески на ловце снов. И Киллиан понимает, что она ощутила неладное и пытается найти ответ в своей памяти, которая наверняка в полном порядке.       Он сбавляет шаг, бесшумно подходит к ней и негромко окликает:       — Эмма, любимая, — продолжение фразы застревает в горле, поскольку она поднимает на него глаза, в которых отчетливо горят страх, отчаяние, боль и знание. Знание, что должна его любить. Их история, от подъема на бобовый стебель до воссоединения по воле Зевса, тысячами осколков разных цветов - от малахитового до лаймового – переливается в её глазах.       — Киллиан, — беспомощно начинает Эмма, — я не… чувствую любви… — Киллиан не перебивает, поскольку знает, что речь не только о нём. — Ни к тебе, ни к Генри, ни к родителям. Я ощущаю лишь глухую тоску и страх.       Киллиан осторожно берет её за руку, а мышечная память делает своё дело: сплетает их пальцы.       — Я знаю, — отвечает он, крюком приподнимая её подборок. Он сглатывает и старается не показать, насколько тяжело видеть, что любимые черты, лишенные света изнутри, стали более жесткими. — Кто-то решил помочь, избавив от того, что делает тебя Спасительницей. Видимо, кто-то изменил состав сыворотки доктора Джеккила. Теперь, пытаясь найти особенно нуждающегося в помощи, по городу мечется кристаллизованная версия доброй Эммы Свон — само добро.       Светлая…       Поначалу она молчит и не шевелится.       — Нужно её найти, — спустя пару ударов сердца, решительно заявляет Эмма, сжимая губы в тонкую линию, а Киллиан почти слышит, как в её голове складывается план.       Тогда он накрывает её губы своими, убирая крюк на талию и запуская пальцы в шелковистые волосы. Ладонь Эммы ложится ему на затылок, заставляя прижаться ближе и углубить поцелуй.       Нет, не он надеется на поцелуй истинной любви – она. Но Киллиан знает, что для этого любить должны двое. Не просто помнить, а чувствовать здесь и сейчас. Никак иначе. А ещё ему не нужны слова, чтобы понять, что потерянная девочка Эмма Свон, уже ждёт спасительницу, считает себя особенно нуждающейся. Но она ошибается: спасительница необходима им.       Забывшись в поцелуе, он не заметил повисшего над ними шара, но, отстранившись, ощутил зарождающуюся радужную волну, мерцающую на кончиках ресниц и подушечках пальцев.       Эмма улыбается ему, часто мигает, стараясь удержать слёзы в уголках глаз, а Киллиан облегченно вздыхает: ведь очередной кризис удалось преодолеть довольно быстро.       — Идём, — шепчет он, обнимая Эмму и целуя в макушку.       — Куда? – сипло интересуется она, засунув руку в задний карман его джинсов.       — Думаю, тебе понравится одна игра…       — Что-то припоминаю, — хмыкает Эмма и трется носом о его шею.       Щекотно…