Осада Москвы (1382 год)

22 августа 1382. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. - Иван физически ощущал напряжение, исходящее от каждого жителя города. Орда была уже неподалеку — говорили, всего в одном дне пути, а небольшие разведывательные отряды монголов беглецы из окрестных деревень видели уже не раз. Мысли о неотвратимо надвигающейся встрече с врагом тяжелым камнем лежали на сердце у всех. Это будет не красивый бой равного с равным, в чистом поле, с развевающимися стягами. По одну сторону станет огромная хищная армия, по другую — богатый город, полный жизни и надежд. Но никто из осажденных не собирается сдаваться. В том числе и потому, что выбор невелик — или погибнуть в бою с честью, или же встретить свой последний час трусом. Иван без устали раз за разом обходил городские стены, проверял состояние орудий, говорил со служилыми людьми. Потом спускался на улицы и площади, и шел среди прочих своих детей, шутил, раздавал еду и теплую одежду самым старым и самым маленьким. Все отлично понимали, что беглецы, даже пережив осаду, в свои прежние дома вернуться не смогут. От них останутся лишь пепелища — монголы спалят пустые деревни дотла, а московский посад уже был сожжен самими русскими — как это требовал устав осадного положения. Россия ненавидел осады. С битвой его еще мирила возможность открытого сопротивления, но длительное сидение взаперти, без возможности быстро изгнать захватчиков, при постоянной угрозе нехватки пищи, воды, распространения болезней... Словно добивая, пришли вести, что рязанский князь - и без того два года назад выступивший союзником Литвы и Орды, предложил Тохтамышу помочь провести его войска по русским землям и сообщить о том, как устроен Московский Кремль и как москвичи организуют его оборону. Пусть Иван и ожидал чего-то подобного, но боль от взаимных предательств русичей по отношению друг другу не ослабевала. Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть. Но все, что ему оставалось сейчас — только верить. В себя и своих детей - в тех из них, которые в эти дни были рядом с ним. Потом проверяли и чистили орудия. Говорили о предстоящей осаде и еще о тысяче разных вещей - о том, что уже конец августа, и если осада затянется — к их хлопотам добавятся еще и холода, о том, что будут делать после снятия осады: как будут радоваться, праздновать, восстанавливать то, что разрушено. Пели песни, рассказывали прибаутки — многие весьма вольного содержания. Торис и Остей, конечно, хорошо управлялись с организацией военного дела, но не могли легко найти общий язык с русскими. Ивану же для того, чтобы успокоить их и развеселить было достаточно нескольких слов. Литва наблюдал за всем этим и не мог не восхищаться тем спокойствием и даже ироничным отношением Ивана и его детей ко всему происходящему. Видимо, это и помогло им пережить те осады, что устраивал его князь Ольгерд. Поэтому в возможность того, что Москва падет, Торис просто не верил. Хотя, быть может, здесь немалую роль играла и его личная гордость. Ему не хотелось даже думать о том, что армии Наранбаатара удастся то, в чем он, Великое княжество Литовское, потерпел поражение. Тем паче смешно было бы лгать самом себе и отрицать, что нет тут места и для банальной ревности. Иван принадлежал Наранбаатару — во всех смыслах, но и сам Литва уже давно хотел разделить с юношей ложе. И русский не слишком-то противился ухаживаниям со стороны литовца, какими бы высокими стенами не обносил свое «сердце» от его войск. Москва была богатейшим и весьма удачно расположенным городом - в общем, не тот кусок, чтобы от него легко отказываться - и могла бы стать отличным дополнением к владениям Литвы. Но Иван - несмотря на все свои личные симпатии - был упрям и неуступчив ничуть не меньше своих князей. Он позволил Торису сблизиться с ним, но чуть только ощутил его истинные намеренья — ускользнул, как рыба из рук. Лучше, наверное, было поступить с ним, как с другими русскими землями — заключить союз, опутать брачными лентами его княжеские рода и его самого, а потом присвоить его земли. Не слишком благородно, но... зато не пришлось бы посылать «сватов» с огненно-железными дарами. А теперь, после разорительной Литовщины, Иван не верит, что в доме Ториса его постоянно не ждет подобное обращение, в то, что литовец вовсе не желал причинить ему боли, а просто хотел ввести в свой дом, столь нелепо и неудачно выразив свои чувства. Когда при следующей встрече он попытался объяснить это Ивану, то увидел на его лице чувства, которых никогда не видел на лице своих детей, и потому Торису эти чувства тоже были незнакомы. Растерянность, безнадежность и страх. - Ты никогда не знал истинной боли, никогда не испытывал вкус настоящего поражения! И ты, вечный победитель, выказываешь мне свою доброту лишь потому, что желаешь мною завладеть — и думаешь, что я этого не понимаю?! Ты, который никогда ни перед кем не стоял на коленях, веришь, что я не буду оскорблен подобным обращением?! Иван хотел быть ровней своим соседям. Забавное желание для того, чьи земли небольшой полосой от Оки до Ладоги вклинились между огромным улусом величайшей империи и самым большим из европейских государств. И совершенно невыполнимое сейчас - когда даже его дети не могли найти общего языка друг с другом, и бегали за помощью в своих усобицах ко всем тем же Орде и Литве, подкупая и уговаривая их пролить кровь своих собственных соплеменников. Как только сам Иван не исчез со света в таком-то хаосе и разрухе? Его сестрам в доме Ториса и то жилось куда спокойнее. Почему и ему просто не последовать их примеру? Случай поговорить друг с другом им выдался уже только поздним вечером. Торис нашел русского в его покоях, стоящим у окна и уткнувшимся лбом в стекло, которое от его дыхания покрывалось легкой испариной. Пальцами он так сильно стиснул подоконник, что те побелели, и кое-где из под-ногтей выступила кровь. Плечи у него тряслись, волосы потемнели и слиплись от пота. - Иван? - С тревогой окликнул его Торис. Тот испуганно вздрогнул, но на лице его отразилось облегчение, когда он увидел, кто пришел. Другой народ его поймет, но ни один из его детей не должен увидеть его в таком состоянии. - Закрой дверь. Запри ее. Но когда Литва, выполнив это, торопливо направился к Ивану, тот развернулся к нему лицом и предупреждающе выставил вперед ладони. - Не смей. - Хрипло выдавил он. Торис остановился, беспомощно опустив протянутые руки. Иван закрыл глаза, прижимая стиснутую в кулак руку к груди. - Я слышу их, Торис. Я чувствую все их сомнения, слышу каждое слово вдохновляющих речей... Все это страшно давит. Во время твоих осад ничего такого я и близко не испытывал. - Он говорил быстро и отрывисто, словно задыхаясь. Уголки губ дернулись в горькой улыбке.- И это не все. Я уже сейчас, как наяву, ощущаю на себе его руки, слышу каждое оскорбление и каждую насмешку. Я помню выражение его лица — тогда, когда он проиграл. Если Наранбаатар до меня доберется, то живым из рук не выпустит. Теперь Иван кривил в «улыбке» уже весь рот, но выражение его глаз, когда он их распахнул, было таким, что Торис ощутил, как по коже продрал мороз. - Я все еще здесь, с тобой. - Заявил он, нахмурившись, сам не зная, кого пытается успокоить. - Ты не войско. - Твои стены его остановят. Иван коротко, зло рассмеялся. - И надолго? - Меня останавливали. Дважды. - Не в обиду будь сказано, но ты — не он. И никогда не станешь. У тебя мозгов не хватит. И еще кое-чего... Ты — просто хороший воин, но не более того. Ты знаешь, кстати, что монголы не любят проливать кровь? Они верят, что с кровью человек теряет часть души. Потому тех, кого надо «уважить» - ждет не просто смерть. Ты ведь слышал, как они обошлись с моими князьями, при первой нашей встрече? - Хватит уже, Иван. - Торис шагнул вперед, желая его обнять, но тот выскользнул из его рук, теперь прижимаясь спиной к стене. - Они раздавили их, накрыв их деревянной площадкой и пируя на ней! Они ломают позвоночники или избивают до смерти! Наранбаатар сказал, что смерть должна быть не избавлением от мук, а мучением... - Хватит! Иван лишь улыбнулся и бросил на него еще один взгляд из-под пропитанной потом челки. Вдруг глаза у него закатились: - О, Господи! Колени у Ивана подкосились, и он бы просто рухнул на месте, но Литва успел его подхватить. Тело юноши оказалось неожиданно тяжелее, чем он рассчитывал, и потому литовец его не удержал, а тоже осел на пол вместе с ним, смягчая падение. Дикая улыбка сошла с его русского, открывая истинное его выражение — страдающее и беспомощное. Литовец отвел в сторону налипшую на лоб и лезшую в глаза челку. Каким ничтожным, каким мелким чувствовал себя сейчас Иван! Богатство всего мира не стоит и ломаного гроша, если у тебя нет сил его защитить. И какая ирония и унижение, что в такой час его мог утешить только еще один враг. Вчерашний язычник, сегодняшний выкрест, для которого веру сменить все равно, что переодеться, фальшивый рыцарь... Но в одной его руке сил было больше, чем во всем теле Ивана. Торис молчал, он просто не знал, что сейчас можно сказать. Он лишь обнимал Ивана, прижимаясь своей щекой к его щеке. Ведь на самом деле он ничем не мог ему помочь. Здесь и сейчас он был всего лишь человеком, разве что с силами и выносливостью чуть большими, чем у любого из других детей Ивана. Всего лишь один из воинов, ровно один меч в московском гарнизоне. А Наранбаатар ведет с собой армию. Ивану хотелось доказать Торису, что он сам способен защитить себя от Орды, так же как мог защитить себя и от его посягательств. Это позволило бы сохранить остатки уважения перед самим собой, сохранить имя Руси — хотя бы для того осколка, что от нее остался — как свободной земли. Если бы ему удалось защитить себя от обоих претендентов на власть в этой части мира, его перестали бы воспринимать просто как желанный трофей. Торис привалился к стене рядом с ним, одну ногу подвернув под себя, другую, согнутую в колене, прижав к ноге русского. - Не... Но литовец прижался еще ближе, и положил голову ему на плечо. Теплое дыхание чуть щекотало кожу на шее. Иван прикрыл глаза. Так они и просидели какое-то время, пока тишина не стала казаться совсем невыносимой. Русский негромко вздохнул: - Если бы ты был человеком... зачем бы ты приехал? Если бы мог заплатить за это жизнью? - Здесь мой князь. И он смертен. - Ты понял, что я имел в виду. Торис долго молчал, раздумывая над ответом. Когда он заговорил, его голос звучал спокойно и уверенно, а Иван пытался не вздрагивать от прикосновения его дыхания к своей коже. - Если соотнести наши положения... я был бы великим князем, а ты московской княжной... и я приехал бы, чтобы защищать ту, что обещали мне в жены. Ивана уязвило сравнение с женщиной, но смысл он уловил. - Стало быть, все еще на мои земли заришься? - С горечью спросил он. - Я говорил что-то о защите города? - Возразил тот. - Конечно, все это идет в качестве приданного, но ведь и все в моем доме будет принадлежать тебе. «Да уж, палка о двух концах. Собственность и верховная власть сосредоточена в руках князя, но в доме и семье верховодит его супруга». И, конечно же, если припрет до такой степени и Ивану все же придется, кхем, вступить в «законный брак», даже не стоял вопрос о том, какого «жениха» он предпочтет — монгольского варвара или простодушного и предсказуемого на его фоне вояку-литовца. Какими бы невеселыми не были эти выводы, они позволили России хоть ненадолго отвлечься от мыслей о приближении Орды. Голоса в голове тоже стихли. От прижимающегося к нему тела веяло теплом, и это против обыкновения не вызывало раздражения. Иван уже давно решил, что никогда не поддастся на очарование Литвы, никогда не отдаст себя ему по своей воле, без боя. Но теперь он впервые задумался о том, каково это — иметь за своей спиной огромную империю, способную защитить от разорительных набегов? Но, быть может, это просто... «Нет ли связи между желаниями телесного воплощения нации и судьбой страны?» Ведь однажды он почти отдался Торису — пусть и только телом... Интересно, а испытывает ли тот к Ивану - как к личности, такое же влечение или его привлекает лишь его «приданное», а настойчивость литовца объясняется интригами его князей? Русский знал, что никогда об этом не спросит - просто потому, что знал, что Торис никогда не ответит. И даже не потому, что не сможет ему соврать — просто в некоторых вопросах литовец был поразительно несведущ. Поэтому вместо продолжения разговора Иван закрыл глаза и позволил себе тоже привалиться к Торису. Тот чуть подвинулся, устраиваясь поудобнее, и обхватил Ивана за пояс, прижимая к себе еще ближе. Этой ночью они оба не сомкнули глаз — до самого рассвета так и просидев на полу, пытаясь согреть друг друга теплом своих тел.