Осада Москвы (1382 год)

23 августа 1382 г. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. - Иван ощутил это буквально за миг до того, как услышал окрик часового — и его сердце пропустило удар. Обнимающий его литовец почувствовал, как резко дернулся русский, а уже через мгновение оба были на ногах. И не только они — крики часовых не разбудили никого из горожан. Утро было промозглым, зябким, но ни один из народов этого даже не заметил, взбежав на крепостную стену с такой прытью, что на коже выступил пот. Иван добежал первым, оперся руками о край и так сильно высунулся вперед, что Торис испугался, как бы он не сорвался вниз. Резкий порыв ветра раздул края их одежд, заставил глаза слезиться. Впрочем, и без этого было сложно увидеть хоть что-нибудь толком — раскинувшиеся впереди поля и перелески тонули в бледном сумрачном тумане. Но чувствовалось, что кто-то есть в этом тумане, почти невидимый и неслышимый, но ощутимый иным, неведомым чувством, что всегда обостряется в минуту опасности. И впрямь - вскоре в клубах тумана проступили очертания примерно дюжины всадников, за которыми почти тотчас же развернулась сплошная черная полоса приближающегося войска. Оно шло споро, и поразительно тихо для столького количества людей и лошадей, собранных вместе. Сплошная железная стена, надвигающаяся с неотвратимостью сходящей с гор лавины. Орда... Люди привыкли воспринимать это слово, как синоним хаоса, беспорядка, противопоставляя ее изведенным муштрой и парадными строями армиям Нового времени. Но тот, кто воочую видел, как наступали монгольские войска, от таких представлений был далек. Иван опять вздрогнул всем телом, и Литва, схватив его за руку, оттащил от края стены. Послышался голос Остея, приказывающего всем занять свои места. Перед тем, как уйти, Торис ободряюще улыбнулся русскому и пожал ему руку. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. -. - На стены посыпался град из стрел - у монголов были хорошие луки, позволяющие стрелять на гораздо большие расстояния, чем народам оседлым. Поэтому первая кровь защитников города пролилась еще до того, как они успели хотя бы толком рассмотреть нападавших. Конечно, большинство москвичей пригнулись или укрылись только при одном свисте стрел, но таким способом врага не остановишь. Каждый русский в осажденной Москве осознавал за что сейчас сражается — хоть, быть может, еще не столько умом, сколько сердцем. Война, как таковая, не была им всем — от мала до велика — в диковинку, но все отлично понимали, что их ждет, если они проиграют этому врагу. Москва манила степняка своими богатствами, но сейчас дело было не только в этом. Северная Русь осмелилась укусить своего хозяина, и Москва должна была за это заплатить. Это понимали все... и были готовы стоять насмерть. Потому что кое-что изменилось в характере самого Ивана (или же, напротив, это люди его изменили?) - и он предпочел бы уйти в небытие от меча, чем по своей воле склониться перед кем бы то ни было. И это не имело ничего общего с гордостью или упрямством. В те года на кону стояли не деньги, честь или даже свобода, как таковая, а само право на существование русской идентичности. Гарнизон Москвы был отлично подготовлен и превосходно вооружен — от луков и арбалетов до огнестрельного оружия и даже пушек. Конечно, этого было недостаточно, чтобы совершенно не подпустить нападавших к стенам, но серьезно прореживало их ряды. Раненые и убитые были уже с обоих сторон, но в целом потери еще были невелики. Вдали, вне досягаемости московских лучников, раскрыли полотняные крылья шатры — монголы, готовясь сесть в осаду, ставили лагерь. Первый штурм продолжался почти целые сутки. Ордынцы были прекрасными воинами, но и русские не уступали им в упорстве. Уставших воинов на стенах постоянно сменяли свежими силами, раненых и убитых уносили вниз, в дома, переоборудованные в лазареты и мертвецкие Белые стены Кремля окрасились кровью, но почему-то это зрелище вызвало не страх, а, напротив, вдохновляло и придавало сил. Вместе с восходящим солнцем воспрял духом и Иван. Осаждающие стали рассеивать силы, пытаясь отыскать брешь в обороне, но где бы они не приблизились к стене, повсюду на них лился кипяток и летели камни, ломающие им и кости, и лестницы. Не спасал даже ураган из стрел. На место убитого или раненого русского вставал другой с такими же камнем или луком в руках. Утром 25 августа Ивану, когда он опрокидывал котел с кипящей водой, в плечо вонзилась стрела, без труда пробив насквозь старый доспех, который Брагинский последние дни стал воспринимать, как свою вторую кожу. Впрочем, тот и был самым простецким и легким - выделанная шкура, обшитая деревом и металлическими пластинами. Этот удар заставил Россию отступить на шаг и заскрипеть зубами - левая рука повисла, как плеть. Пришлось покинуть свое место - хоть это и было последнее, чего ему хотелось, но даже от такого, как он, не будет много толка, если из раны не извлечь стрелу. Лазареты были уже переполнены, кроме того, Ивану не хотелось, чтобы люди лишний раз могли видеть его раны - поэтому он просто зашел в первый попавшийся дом, в котором никого сейчас явно не было. Отыскал в сундуке кусок ткани, но присев на лавку, понял, что разорвать его на полоски просто не сможет. Каждое движение его левой руки отдавалось острой болью во всем теле. Но он поднялся и, наступив на край полотна левой ногой, изо всех сил дернул за свободный угол правой рукой. Долгожданный треск рвущейся ткани перекрыл раздраженный возглас: - Иван! В фиолетовых глазах русского, когда он обернулся к Торису, отразилось раздражение не меньшее. - Почему ты никого не позвал тебе помочь? Иван наступил на край одной из половинок полотна и вновь дернул за угол. - Я и сам обойтись могу. - Ответил он ровно, хоть и чуть надтреснутым от боли голосом. - А ты почему не на стене? - Брагинский оторвал от полотна еще одну широкую полосу. Торис схватил его за здоровую руку и заставил сесть на лавку. - У вас просто настоящий жупел в лазаретах. Раненых так много, что не успевают всем оказывать помощь. Вот я и спустился, чтоб помочь. Кроме того, мне казалось, следить за тем, чтобы стены не пустовали - твоя задача? - Чуть поддразнил он русского. Тот сдержанно улыбнулся, позволяя забрать у себя из рук полоски ткани. - Я этим и занимаюсь. Занимался. - Поправил он сам себя, наблюдая, как Торис разрывает полотно на узкие полосы, не слишком ровные, но нужной ширины и длины. У него это заняло считанные мгновения. Бросив самодельные бинты на лавку, он помог Ивану осторожно наклониться вперед, осмотрел рану и со свистом выпустил воздух сквозь зубы. - Повезло. Наконечник виден. Нужно лишь обломить острие и вытащить древко. Взяв одну из полос, он скрутил ее потуже и вложил Ивану в рот. Тот стиснул ее зубами и глубоко вдохнул через нос. - Прошу прощения, - пробормотал Торис, стискивая пальцами стрелу под самым наконечником, там, где она выходила из-под доспеха Ивана, а второй рукой берясь за самый край. Древко было прочным, но для воплощения нации сломать его особого труда не представляло. Раздался треск, и из горла Ивана вырвался крик, приглушенный тканью во рту. Правая рука непроизвольно вцепилась Торису в штанинину - так, что костяшки пальцев побелели. - Еще немного, - успокаивающе произнес тот, отбрасывая сломанный наконечник в сторону, и обламывая оперение. Взяв еще один кусок ткани, он сложил его и, аккуратно отцепив пальцы Ивана от собственных штанов, вложил бинт ему в руку. - Зажмешь рану, когда я вытащу древко. - Приказал он, обматывая другой полоской конец стрелы, где раньше был наконечник. - Аю. - Пробурчал Брагинский в свой кляп, имея в виду «Знаю». Когда постоянно имеешь дело со степняками, вольно-невольно научишься обрабатывать раны от стрел. Он подложил ткань прямо под рану, сделал еще один глубокий вдох и кивнул Торису. Древко выходило медленно и ровно. Ивана замутило от боли и омерзительного ощущения дерева, протаскиваемого сквозь плоть. Его чуть трясло, но глаза у него остались сухими. Когда древко скрылось в ране, и кровь потекла обильнее, он крепко зажал ее полотном. Вскоре он ощутил, как стрела вышла из его тела. Торис спешно отбросил ее в сторону и зажал рану со своей стороны. - Шевелить рукой можешь? Никаких костей не раздробило? Иван, наконец, задышал - рвано и тяжело. Несколько раз стиснув кисть левой руки в кулак, он решился шевельнуть плечом. Хоть и коротко взвыл от боли, но отрицательно помотал головой. Теперь, когда самое сложное было позади, Торис чуть нахмурился: - Почему ты надел это старье? Неужели получше доспеха не нашлось? Иван выплюнул изо рта влажную от слюны ткань и улыбнулся: - Потому что я не могу погибнуть. - Ответил он, не задумываясь. - Мои дети больше нуждаются в такой защите. Еще перед штурмом он раздал свое дорогое вооружение тем, кто не смог сам хорошо снарядится. - Тем более, что никакая кольчуга тут не помогла бы, - рассуждал Иван с таким видом, как будто все уже закончилось и перед ним более не стояла перспектива «поймать» еще стрелу. - Панцирь еще, быть может... - Именно поэтому нужно, чтобы за тобой все время кто-то присматривал. - Еще сильнее нахмурился Торис. - Убери тампон. Руку приподнять сможешь? Иван мотнул головой, и литовец быстро распустил ремни доспеха, чтобы добраться до рубахи. Та уже успела пропитаться кровью до самого пояса, а потому церемониться Торис с ней не стал, разорвав по швам. Оба молодых человека молчали, пока Торис накладывал на рану повязку и туго перетягивал бинтами. Еще одну полоску он обмотал поверх рубахи, чтобы та не скользила по коже, и доспех не натирал. Когда с перевязкой было закончено, Иван еще раз пошевелил рукой. - Уже лучше. - С облегчением заметил он. Торис вытер окровавленные руки о занавеску, впервые задумываясь, где они находятся и что подумают хозяева, вернувшись. - Подбери себе хорошую броню, Иван. Это действительно не те осады, что ты выдерживал от меня. Не все, кто обороняют город - хорошие воины. К тому же многие волнуются из-за того, что с ними нет вашего князя. И они должны видеть тебя сильным, верить в твою неуязвимость. Долгой осады Орда себе позволить не сможет - посад и все поселения в округе сожжены, путь на Новгород перекрыт. Скоро им будет просто нечего есть. - Как и нам. - Напомнил Россия. Торис встал с лавки. Крыть было нечем. Источник воды у них есть, потому ее так щедро и лили на головы нападающим. А вот запасы пищи конечны. А народа в Москве осталось немало - почти все население и плюс беженцы. В случае длительной осады игра будет идти в обе стороны, и неизвестно кто пострадает больше - армия Тохтамыша или осажденные. Любой исход сулил большие жертвы. - Увидимся над воротами. - Наконец, произнес литовец. Ни одному из них не хотелось заглядывать так далеко в будущее, ничего хорошего не предвещавшее.