More Expensive Than Drugs

У Тэхёна сносит крышу. Внутри что-то щёлкает, искрится, догорает и взрывается, когда Чонгук, сжимая зубами кожу на шее, ладонями оглаживает напряжённые плечи, лопатки, спину и с силой сжимает ягодицы, прижимая к себе, ближе, ещё ближе, так, словно от такой близости ткань между их телами может сама раствориться. Ким же нежно касается губами чужого виска, а потом удивлённо ахает и невольно ногтями впивается в талию Чона, когда тот резко двигает бёдрами вперёд, своим возбуждением задевая чужое, и валит его на кровать. Чонгук не умеет быть нежным, а потому любовь свою выражает агрессивно, выливает её всю разом на такого податливого и хрупкого Тэхёна, с силой его бёдра сжимает ровно в тех же местах, где с прошлого раза ещё остались синяки, прикусывает мочку уха и выдыхает резко куда-то в район шеи, отчего у Кима волна дрожи проходит по позвоночнику и растворяется под теплотой властных ладоней Чона. Розоватые бусины сосков терзаются беспощадно — губами, зубами, языком — пока ширинка на джинсах уже сама по себе трещит, а в груди такой же истерзанный орган бьётся неистово, рвётся к телу напротив, и Ким с хрустом выгибается навстречу, но тут же оказывается снова припечатан к кровати. Чонгук нависает сверху и смотрит пристально глазами чёрными-чёрными и взглядом словно бы проклинает, потому что Тэхёна трясёт, всё тело ломит как от ударов палицей, и дышать становится невозможно — то ли от тяжести чужого тела, то ли от переизбытка чего-то. Но Ким всё равно смотрит завороженно и тянется вперёд, ловит губы Чона своими и покорно впускает чужой язык в свой рот, позволяя Чонгуку освободить его и себя от оставшейся одежды, а потом оглаживает ладонями широкую спину младшего и морщится, чувствуя, как сразу два пальца, уже влажные от смазки, проникают внутрь него неизменно резко и грубо. Губы Чона оставляют почти невесомый поцелуй на шее, у сонной артерии, а потом обхватывают кожу, с силой засасывают внутрь влажного рта. Тэхён стонет и вздрагивает, ногами обхватывает чужие бёдра и прижимает к себе, ближе, ещё ближе, сам бёдрами подаётся вперёд и стонет вполовину разочарованно от осознания того, что никогда не сможет прижаться достаточно близко, чтобы быть наконец удовлетворённым. Чон хмыкает, отстраняется от шеи Кима, где полопавшиеся капилляры распустились багровым засосом, вновь впивается в чужие губы, кусает, должно быть, до крови и сгибает уже три пальца в горячей глубине тела, покорно постанывающего под ним. Тэхён где-то на грани, когда уже не может различать, приятно ему или больно, закатывает глаза от удовольствия и неосознанно сам прикусывает чужую губу. Чонгук тихо смеётся и, отстраняясь (почти безуспешно — Тэхён обвил его всеми конечностями и ослаблять хватку не собирается), приставляет розоватую головку члена к чужой разработанной дырочке и резко толкается вперёд. Ким сдерживает громкий, восторженно-болезненный стон, и в глазах у него на несколько секунд темнеет так, что он сильнее цепляется за Чонгука, боясь потерять сознание (как будто это поможет). Чон же откидывает голову назад и прикрывает глаза, наслаждаясь долгожданной глубиной и узостью, снова толкается, входит во всю длину, а Тэхён длинными пальцами зарывается в копну взмокших от пота тёмных волос младшего, тянет, заставляет посмотреть на себя, отчего Чон ухмыляется удовлетворённо и начинает наращивать темп, вдалбливая Кима в кровать размашистыми резкими движениями, отчего тот всё же громко стонет, выгибается, ногтями одной руки впивается в кожу на рельефной спине Чонгука, а в другой ладони с силой сжимает несколько прядей отросших волос младшего, отчего тот шипит и недовольно сжимает сочные ягодицы Тэхёна, двигаясь лишь быстрее и жёстче, наслаждаясь звуками шлепков своего влажного от пота тела о тело старшего. А Ким пытается заново научиться дышать (рядом с чёртовым Чон Чонгуком это бывает весьма нелегко) и одной ладонью обхватывает свой собственный член, стараясь рукой двигать в такт движениям Чона. Тот руками убирает ноги Кима со своих бёдер и выпрямляется, закидывая их уже себе на плечи, смотрит сверху вниз властно и удовлетворённо, наслаждаясь созерцанием влажных и алых от укусов губ Тэхёна, румянца на его щеках, чуть сощуренных в наслаждении тёмно-карих глаз, длинной шеи, покрытой следами от засосов и укусов, и упивается осознанием того, что Ким такой податливый только рядом с ним и только ему он позволяет делать с собой всё, чего только Чонгук пожелает. А Тэхён содрогается всем телом оттого, как пристально Чон следит за его движениями и удовлетворённо смакует мысль о том, что его это возбуждает. Когда воздух между ними словно бы накаляется и пропитывается взвесью пота двух горячих тел и появляется ясное ощущение того, что если сейчас зажечь спичку, вся комната взорвётся, Чонгук жмурится, сдавленно рычит, наращивая темп до максимума, а потом резко выходит, наклоняется вперёд, упираясь одной рукой в кровать, а другой обхватывает сразу свой член и член Тэхёна и остервенело дрочит до тех пор, пока они оба не кончают Киму на живот. В глазах окончательно темнеет у обоих, и Чон обессиленно валится на старшего, ощущая, как тяжёлое дыхание того щекочет кончик уха Чонгука. Он думает, что насколько бы жарко ему ни было, тепло тела Тэхёна почему-то всегда хочется до последней капли впитывать в себя, или самому вжиматься в него как можно сильнее и ближе, ближе, ещё ближе. И Чонгуку думается, что, наверное, так и должно быть, а потому он нежно касается губами чужого взмокшего виска и шепчет: — Я не буду произносить это вслух, но ты и сам знаешь. — Знаю. Я тебя тоже.